— Неможется тебе? — участливо спросила Дарья.

— Не знаю. Так что-то... Ни больна, ни здорова...

Алена сняла пальто, платок стянула с головы, набросила на плечи. Волосы ее огромным узлом были уложены на затылке, воротничок белой кофточки охватывал тонкую шею. В одиночестве и нездоровье Алена по-прежнему оставалась аккуратной.

Дарья сдала смену, оделась, пошла. Она была уже у выхода, когда Алена догнала ее, тронула за руку.

— Постой, Даша... Или нет, выйдем.

Они вышли на улицу, закрыв за собою дверь. Гул газодувок сюда долетал глухо, и можно было разговаривать, не напрягая голоса и слуха.

— Анюту твою сейчас встретила, — сказала Алена. — Под руку с парнем идет. Я своего Саню в армию проводила, твоя деваха с парнем гуляет. Выросли...

— С каким же это парнем? — удивилась и расстроилась Дарья. — Не замечала я .

— И мне незнакомый, — сказала Алена. — А рослый парень, красивый...

Дарья рассердилась на дочь. С кавалером гуляет, а мне — ни слова, ни полслова не скажет. Гальку одну бросила, ушла из дому среди ночи...

Завод покойно глядел оранжевыми окнами цехов в заснеженный двор. Темные фигуры рабочих, окончивших смену и направляющихся к проходной, смутно виднелись во мгле, слышался скрип шагов на снегу, глухо долетали голоса. Огромные цистерны мощными силуэтами вырисовывались в ночи, высокая градирня чернела таинственно и мрачно. Над трубами электростанции весело плясали в фиолетовом небе алые искры, прерывистый гул турбин разносился окрест.

Еще издали увидала Дарья в Анютином окне свет. Анюта не спала. Каждый день ложится за полночь. То над курсовым сидит, то свиданки устраивает.

Дарья одним махом одолела лестницу, на ходу доставая из кармана ключ. Рванула дверь и сразу увидала дочь.

Анюта стояла в дверях комнатки — услышав стук ключа в скважине, вышла встретить мать. Она была в незатейливом штапельном платьишке и в старых туфлях на босу ногу; пышные, немного вьющиеся, как у Дарьи, волосы, растрепались и облаком пушились надо лбом. Светлая улыбка тронула полные губы Анюты, а большие карие глаза ясно, открыто глядели на мать, и было в них что-то особенное, какая-то взрослая глубокая радость и теплота.

— Нюрка...

Дарья произнесла одно это слово и растерянно осеклась, замолчала, смутно поняв, что нельзя говорить с Анютой так, как собиралась она говорить. В первый раз почувствовала Дарья, что выросла Анюта, не девчонка, а девушка стояла сейчас перед ней, и была у этой девушки своя сложная внутренняя жизнь, в которую не дозволено грубо вторгаться далее матери.

— Что не спишь до сих пор? — спросила Дарья, расстегивая пальто.

— Курсовой не дает.

«Курсовой! — насмешливо подумала Дарья. — Знаю я, какой у тебя курсовой...»

— Пойду чай поставлю.

Анюта направилась к табурету, на котором стояла электроплитка, и Дарья проводила ее пристальным взглядом, словно отыскивая в ее фигуре какие-то новые приметы. Худенькая фигурка дочери показалась ей привычной, прежней, но в походке уловила Дарья какую-то особенную легкость, словно Анюте хотелось бежать или даже лететь на невидимых крыльях, и она лишь усилием воли заставляла себя идти играющим нетерпеливым шагом.

Дарья подошла к Галиной кроватке, на которой когда-то спал Митя. Девочка лежала на спине, закинув на подушку руки, рубашонка задралась до пояса, скомканное одеяло горбилось в ногах. Дарья одернула рубашку, поправила одеяло.

— Что ж не укрыла ее? — тихо спросила она, услыхав шаги Анюты.

— Я укрывала. Она раскидывается. Жарко... От Мити письмо.

— Распечатала?

— Распечатала. Ничего, все благополучно. Там оно, у меня.

Дарья прошла в Анютину клетушку. Курсовой проект был здесь хозяином и властелином. Лист ватмана с неоконченным чертежом белел на чертежной доске. Конспекты, учебники, справочники громоздились на столе и на подоконнике. Черная коробка готовальни пристроилась на самом краешке стола. Дарья отодвинула от края готовальню, чтоб не упала, и тут, возле чертежной доски, увидала голубой конверт с аккуратно срезанной кромкой.

Прежде чем вынуть письмо, Дарья по привычке внимательно оглядела конверт. Крупным невыработанным почерком накарябал Митя адрес, а внизу, под чертой, стояли цифры, обозначающие номер почтового ящика, как, бывало, на фронтовых треугольниках Василия. Этот конверт с цифрами внизу всегда вызывал в Дарье чувство горечи. Отец на фронте воевал, а этот вон куда угодил...

Письма Мити были похожи одно на другое, как похожи были и проходившие от письма до письма месяцы его жизни. «Живу все так же, обо мне не думайте. Работаю, а по вечерам читаю книги, есть у нас клуб, и два раза в месяц показывают кино...» Начало этого письма было такое же, как у других. Но на обратной стороне листка Митя сообщал, что хорошо работает и что подал прошение о помиловании, к которому начальник колонии обещал приложить положительную характеристику. У Дарьи туманом застлало глаза. Господи, хоть бы помиловали!

Пять лет минуло с тех пор, как Митю под конвоем увезли из Серебровска. Дарье казалось, что время летит стремительно, вон Галя-то растет — что тесто на свежих дрожжах, и Нюра — гляди — уж скоро техникум кончит. Но когда она думала о Мите, о его тесном, скупом на радости, суровом обиталище, время словно останавливалось, и каждый год представлялся бесконечным.

— Мама, чай вскипел, — сказала Анюта.

Дарья прямо глянула дочери в глаза, спросила просто и устало:

—С кем это ты сегодня по городу гуляла?