–  Да не завяз я, шасси снесло!…

–  Налетел на камни?

–  Нет. Причину пока не выяснил…

Молча наблюдаем, как грузится на резиновую лодку Апрелев, потом лодка трогается вниз по реке, и мы машем руками до тех пор, пока она не скрывается за поворотом. Тогда идем к моему самолету.

–  Поднимем на колеса, заменим винт и улетим!
– заключает после осмотра Петренко, который прилетел на самолете Толи.

–  А ты уверен в этом, Иван Федорович?
– спрашиваю техника.

–  Уверен! Сделаем!

–  Тогда, Толя, лети на базу, - обращаюсь к Сластину.
– Привезешь запасной винт, а мы с Петренко останемся.

–  Понятно!

–  И продукты захвати. Неизвестно, сколько придется здесь сидеть.

–  Добро. Кстати, возьми мой НЗ. Может, пригодится.

–  Давай. Значит, ждем завтра.

Толя молча кивает головой и уходит к своему самолету. Я слежу за его взлетом и возвращаюсь к Петренко, который уже возится возле машины.

–  А дела наши дрянь, - сообщает он мне.
– Вот смотри.
– И протягивает обломок гнилого дерева.

–  Что это?

–  Кусок лонжерона…

–  Значит, трос ни при чем?
– осеняет меня.
– Сгнил лонжерон, и узел шасси вырвало при посадке?

–  Да… Виноват. Хочешь - ругай, хочешь… Только не унывай. Смотри, какие вокруг лиственницы!
– Петренко повел рукой в сторону ближнего ущелья.
– Они как из железа! Срубим пару и сделаем!

–  А инструмент?

–  А это что?
– Петренко показывает топор.

–  Что ты им сделаешь?
– горько усмехаюсь я.

–  Были бы руки! Пошли к лесу.

Три часа, сменяя друг друга, валим сухие лиственницы, чтобы потом подвести бревна под самолет и, вывесив его, освободить шасси. С непривычки ноет спина.

–  Шабаш!
– предлагаю Петренко.
– Займемся ужином.

–  Ты иди, а я еще с десяток стволов свалю. [74]

Я не заставляю себя упрашивать. Развожу близ самолета костер, вскрываю жестяную коробку неприкосновенного запаса, и - о досада!
– новое огорчение: соль, сахар, крупа, табак просыпались из разорванных бумажных пакетов и перемешались в несъедобное месиво. Благо есть еще десяток банок мясных консервов да столько же плиток шоколада. Вскрываю одну банку консервов - серо-зеленое испорченное мясо. Вскрываю вторую, третью - то же. НЗ с самолета Толя ничем не отличается от нашего. Принимаюсь за безрадостные подсчеты: два десятка плиток шоколада и килограмма два муки в мешке, оставленном Толей. Негусто…

Ужинаем мучной болтушкой, заваренной на кипятке в консервной банке, и плиткой шоколада. Затем сооружаем из моторного чехла подобие палатки, настилаем на землю лапник лиственницы и будто проваливаемся в темноту - усталость…

Назавтра Толя не прилетел. Не прилетел он и через неделю. За эти дни мы подвели срубленные бревна под крылья, подняли самолет и освободили шасси. Потом Петренко вытесал балки для будущих лонжеронов, отсоединил стальные узлы крепления стоек и, нагревая в костре болт, стал прожигать им отверстия в балке. Мне он такую работу не доверил.

Последние дни нас одолевал голод: тощая мучная болтушка да плитка шоколада на двоих совсем не восстанавливают затраченные силы. Пришлось взять карабин и пойти в горы. Всматриваюсь в свежие следы лосей, мечтаю подкараулить одного из них, но это не удается. Зато я набрел на заросли спелой морошки и набрал ее полную фуражку. К ужину будет мучная болтушка, сдобренная кисловато-горькими ягодами.

Еще неделя… Вместо сгнившего лонжерона установлены лиственничные балки, вытащены из-под крыльев бревна, и наша птаха стоит на собственных ногах.

А винта нет…

Чтобы не сбиться со счета дней, ежедневно делаю зарубку на шесте у «палатки». Сегодня вырезал пятнадцатую. После тщательной ревизии продовольствия - две горсти муки и шесть плиток шоколада - приняли решение: ждем сегодняшний день и, если Толя не прилетит, завтра двинемся в путь. До ближайшего поселка Гули, где находится база геологов, двести пятьдесят километров. Идти придется вдоль реки, так как компаса у нас нет. Если очень экономно расходовать продукты, можно протянуть шесть дней… Надо спешить, пока [75] есть еще кое-какой запас сил и немного еды. И мы трогаемся в путь, не дожидаясь завтра.

Сколько мы идем? Вечность… Вчера на перевале обронил в снег спички. Единственный коробок. Когда это случилось, не заметил. Но даже если бы заметил - не вернулся бы. Сотня пройденных шагов - полсотни метров. Две тысячи шагов - километр. Сколько их позади, сколько осталось?… Как в кошмарном сне, перед глазами пройденные речки с бурно кипящей, холодной как лед водой; подъемы и спуски, камни, припорошенные снегом, чавкающая под сапогами болотистая тундра, поросшая цепким, как колючая проволока, кустарником, и снова камни, речонки… Две тысячи шагов - километр…