— Засранец, — как-то печально сказал вавилонянин. — Морду тебе набить? Или лучше задницу, чтобы оно не так героично выглядело?

— Вы можете делать что хотите, сэр. А я буду делать то, что велит мне долг. Я могу только пообещать вам, что ни к кому не подойду с этим первый. Но если меня попросят… я не откажу никому.

— Полоумные, — прорычал Нейгал, налил и выпил. Дик взял свою чашку в ладонь — золотистая жидкость, похожая на сакэ, была слишком холодной на его вкус, и он попробовал согреть ее так.

— Вы так ненавидите Христа? — спросил он.

— Ненавижу? — Нейгал фыркнул. — Да нет. При чем тут твой Христос. Черт, с какого же конца взяться, чтобы тебе объяснить… Ты же небось считаешь, что оказываешь этим гемам огромную услугу…

— Нет, — покачал головой Дик. — Не думаю. Это слишком мало… Почти ничего…

Его передернуло — вспомнилась темнота и вонь подземелья. Нейгал был так удивлен, что не обратил на это внимания.

— То есть, как ничего? Ведь если бы ты их не крестил, твой Бог отправил бы их в ад, так?

— Нет, — уверенно сказал Дик, продолжая глядеть в дно чашки. — Они достаточно мучились на этом свете, чтобы Господь не дал им страдать и на том.

— Ну так в чем смысл?

Дик напряг память, стараясь восстановить в точности одну из проповедей коммандера Сагары. Она ведь была как раз на эту тему… Вот, поймал!

— Пока человек не крещен, он чувствует себя обнадеженным, но не уверенным. Он как девушка, которой улыбается любимый парень, но ни слова не говорит. А человек, который уже прошел через воду — как обрученная невеста.

— Это все ошень поэтишно, сынок, но суть от меня как-то ускользает.

— С человека смываются грехи. Все.

— Ф-ф! Что такое грех? Я ни разу не видел его в глаза. Боль видел, и видел ложь, зло, недолжное страдание. Ничто из этого не исчезает, если человека или гема полить водичкой. А грех… — Нейгал сделал неопределенный жест рукой. — И если даже говорить о зле — гемы делают его гораздо меньше, чем мы, потому что… Ты давеча обиделся, что я называл их крысами — а между тем знающий человек почел бы такое сравнение за честь. Ни у каких животных нет такой дружбы, как у крыс. Вспомни тех гемов — они всегда ухаживают за самыми слабыми и больными. Если даже их там двое — тот, в ком еще остались силы, помогает другому до конца. Я зову их крысами, потому что крысы в этом смысле лучше людей… Когда я разбирался в вашем учении, я часто задавался вопросом: почему же это всемогущий Бог не мог сделать то, что так просто сделали люди: посадить нам на подкорку это сострадание…

Дик прервал его ударом пустой чашки о стол, а потом по сложной траектории прошел к стене, на которой висел обруч — облегченный вариант наношлема. Дик взял его в руки и понял, что пьян. То, что он сейчас собирался сделать, выходило за рамки всех приличий — а ему было все равно, у него грудь была наполнена не воздухом, а раскаленным паром, и этот пар вот-вот пойдет из ушей…

— Возьмите! — крикнул он, прошатавшись обратно к столу и бросая обруч на стол. — Сделайте себя безгрешным, раз вы можете то, чего не может Бог. Сотрите все, что было и станьте новым человеком. Ешьте то, что приготовили для них.

Он упал в кресло и облокотился о стол, подпирая сжатыми кулаками лоб.

— Простите меня, мастер Нейгал… Я напился… У вас очень крепкое сакэ.

— Обижаешь, — усмехнулся вавилонянин. — Какое там сакэ? Это водка на травах.

Он поднял обруч со стола и повертел в руках.

— Ты меня не понял, сынок. Мне дорога моя свобода. То, что я таков, каков я есть… Временами я собой недоволен — но с этим я сам как-то разбираюсь…

Он вдруг бросил на Дика долгий взгляд — снова тот самый, каким смотрит человек, вынужденный терпеть, скрывая, сильную боль.

— И если я кому-то что-то по-крупному задолжал… То я не побегу к длиннорясому вымаливать прощения. Я постараюсь отдать свой долг тому, кому еще можно его отдать.

— И много вы… задолжали? — спросил Дик, поднимая на сотрапезника глаза. Он не знал, что со стороны его настойчивые попытки удерживать взгляд в фокусе выглядят как колдовская поволока и не понял, почему Нейгал отодвинулся от стола и слегка оскалился.

— Достаточно много, сынок. Одному уже не разгрести. Но твоего Бога я на помощь не позову. Он не может, понимаешь ты, помочь и тихо убраться. Он влезает в душу и занимает ее целиком. А мне моя душа дорога. Самость вот эта, которую вы ругаете на все корки.

— Как смешно, — сказал Дик, снова подперев голову ладонями, — гемы просили крестить их, чтобы получить эту самую самость, а вы — боитесь ее потерять.

— Видать, не очень смешно, раз ты не смеешься.

— А я не умею.

— Как? — изумился Нейгал. Дик пожал плечами.

— Ну, просто не умею и все. Мне сразу делается плохо.

— Это с рождения или с войны?

— С войны.

— Понятно…

Он помолчал, побарабанив пальцами по столу, и промурлыкал себе под нос несколько тактов какой-то песенки.