– Спасибо за прекрасную ночь – она улыбается.

Молчу.

Слова застревают в горле, они появляются, чтобы рассыпаться на мелкие отголоски. Какие-то комплименты, гневные вопли, ласковые фразы – все это умирает на границе моих губ, и я выдыхаю лишь теплый воздух.

Девушка медленно опускается на колени, и я чувствую ее руки, слышу, как молния моих штанов открывается.

Я не хочу!

Представляю Париж и Лувр, вижу узкие улочки Праги, улетаю далеко в Хорватию, купаюсь в ласковом море Болгарии. Моя душа свободна под опиумными узорами.

Отстраняюсь и смотрю вниз. Девушка поднимает глаза, а я даже не знаю ее имени. Нежной ладонью она вытирает свои сладкие губы.

– Тебе пора – произношу я.

– Ночью тебе все нравилось – в ее голосе звучит досада.

Не мне. Я даже не знаю имени.

– Я себя плохо чувствую – отвечаю.

Девушка поднимается с колен, а ее мокрые волосы слипаются между собой, словно зажаты масляными красками. Они блестят на свете, что пробивается сквозь грязные окна, отливая цветом каштана.

– Слушай – она обнимает меня.

Я чувствую дрожь в ее теле.

– У тебя еще осталось? – она смотрит в мои полузакрытые глаза.

Молчу и отрицательно качаю головой.

– Когда мы увидимся? – спрашивает она и ее голос дрожит в унисон с телом.

Я бы предпочел больше не знать ее. Хотя, если подумать, то я и сейчас не знаю о ней ничего. Она видит во мне другого человека. Даже люди на работах и в школах видела разные части меня, но не могли даже на секунду представить безысходность моего положения, как существа живого, наделенного способностью понимать, даром мыслить.

Молчу.

Она аккуратно целует меня в уголок губ.

– Позвони мне.

Сквозь туман в своих зрачках я вижу, как она уходит к двери. Ее изящные молодые ножки так грациозно разрезают воздух. Она виляет своей округлой попой, а я чувствую холод подъезда, что тянется вдоль моих ног, касаясь плоти.

Почему я не могу спросить ее о том, что было? Почему я не могу узнать мои действия? Мои? Наши? Действия Макса? Морфий все сильнее впивается в кровь. Наверное, она тоже вчера пробовала быть взрослой, и серость в ее глазах возрастала. Ночь любви? Или дешевый секс? Мое тело болит, а в груди так сильно жжет, что я готов вырвать свое сердце, словно наследник Данко. Но только мне не нужен свет – его там нет. Пусть оно превратиться в черный уголь, разнесется по улицам пеплом небес.

Дверь закрывается, и пронзительный звук пробегает по моей квартире.

Она ушла, но я все еще вдыхаю аромат ее духов, что заменяет собой запах морфия в моих ноздрях.

Перед глазами сгущаются тучи. Я стараюсь идти вперед, но держусь руками за стену, чтобы не упасть вниз, словно Икар. Усталость топит клей на моих крыльях мыслей. Он плавится, и перья разлетаются в сторону, укутывая нежное голубое небо, а я падаю вниз, в пропасть. В соленой воде слез мне задыхаться и стараться плыть.

Шаг, за ним еще один.

Я падаю на колени перед шкафом. Мои трясущиеся руки открывают отсек. Сквозь туман на своих глазах я стараюсь сосчитать рисунки, замечаю новые, но числа в них не подписаны.

Я вижу картину, где сильные руки прижимают подушку к лицу жертвы, а она царапает кожу, стараясь вырваться, но не может. Черные тона крови и белоснежность постельного белья – как изящество в размере ватмана. Тонкие грани, складки на углах перьевой подушки, частицы слюни в ободранных венах жертвы. Кажется, я даже могу уловить насмешку. Мою насмешку.

Я ли убийца? Быть может, жертва?

Картины сливаются в черные пятна, выпрыгивают и пляшут в невесомости.

Я чувствую приход.

13.

Холодный пол.

Я смотрю в потолок, и мир начинает обретать краски. Лежа на холодных досках, я представляю, как отдыхаю на могиле неизвестных мне людей. Иконописцы, операторы, машинисты, водители, строители – все они гниют под мраморной плиткой, а я смотрю якобы в звезды, хотя вижу лишь обои на моем потолке. Среди узоров я создаю свою галактику, соединяя тонкие линии в рисунок.

Почему Макс просто не предупредил? У нас же есть компромиссы. Либо его деяния не попадали под норму поведения в холодном обществе.

Иногда, в сером социуме, я захлебываюсь потом и фразами. Они без толку кричат о совершенстве и гуманности, но в собственных мыслях давно уже отклеили от себя пороки идеальности. Они утопают в фантазиях, где похоть и плоть – единственное связующее между раем и адом. Люди продлевают свое бессмертие, но обречены на слепоту.