Молчу.

– Он заслужил – на ее устах проскальзывает улыбка.

Возможно, под ее ласковой маской спрятано то, что никогда не станет нежным. Внутри нее, быть может, разбитые камни крошатся в пыль, оставаясь едким налетом на лобовом стекле жизненного локомотива.

А я даже не знаю ее имени.

– Почему ты не рассказала правду?

Я смотрю в ее глаза и вижу там блеклость, ту самую серость, что убивает юность и мечты. Она образуется в самом углу роговицы, протекая сквозь зрачок, оставляя грязный след на хрупком хрусталике.

Вчера я убил часть ее молодости и наивности. Мы убили.

Ведь, я даже не знаю ее имени.

Она улыбается. Девочка заменяет слова строгим очертанием губ. Иногда, этого достаточно, чтобы ответить на вопросы. Мимика – знак. И в этом сплетении человеческих эмоций я тону. Я вижу сотни больных чувств, но люди счастливы в своих словах. Лицемерие собственного разума. Ведь, не так ужасно, когда ты врешь миру, куда страшнее момент, в котором ты не способен сказать правду самому себе.

– Слушай, вот возьми – она протягивает мне лист с синими цифрами.

Я не задаю вопросов. Мой разум уже сообщил о номере телефона. Зачем эта риторика в словах и диалогах? Но, куда важнее то, зачем люди продолжают спрашивать очевидные факты? Возможно, дело в длительности диалога. Ведь, мы так часто боимся остаться одни, забывая, как одиночество прекрасно в собственном истоке.

– Мне пора. Я рада, что все обошлось – произносит девушка.

Я даже не знаю ее имени.

Улыбаюсь и кладу лист в карман штанов. Я не отвечаю, ибо не намерен попадаться в очередную ловушку разговоров. Мое молчание смутило девушку, и легкий румянец появился на ее бархатных щеках.

Она обнимает меня.

– Позвони мне – шепчет на ухо.

Ее дыхание горячее, и я чувствую, как танцует молодое сердце. Мне хочется взять ее за талию, но все же ложу руки на плечи. Иногда, необходимо чувствовать тепло. Кажется, я ощущаю ее волнение и чувствительность.

Минута и ее нет. Девушка растворяется в толпе серых людей – без лиц, цели, мечты. Она становится каплей, которая лишь добавит серости в однородную массу грязного мира. Противно. Но проходит минута, и я начинаю скучать по теплоте ее объятий.

Я хочу узнать имя.

Подъезд встречает теплом и запахом водосточных труб. Он напоминает сырость, хоть и далек от нее, подобно небесным светилам в сравнении с человеческим местом. Я поднимаюсь по ступеням и останавливаюсь.

Оранжевая кнопка лифта потухает.

Я бы никогда не согласился ехать домой в вертикальном гробу, но вовсе выбился из сил. Кажется, что я не спал пару ночей, а мой рассудок затуманен, будто по моему организму растекается приход ЛСД.

Лифт вызывает панический страх.

Я делаю этот шаг, представляя собственную смерть. В ней могу раствориться, так и не найдя правду о собственном мире.

Глупо.

Я нажимаю упругую кнопку, и она загорается ярким оранжевым цветом.

Из шахты лифта раздается странный и зловещий звук. Тяжелые металлические тросы проскальзывают вдоль башмаков, пока металл теряет собственную упругость, строгость. Однажды, тросы оборвутся, и тяжелая кабина лифта с противовесами, гайками, обивкой, дверьми упадет на самое дно бездны, обозначив собой очередную трагедию.

Вертикальный гроб.

Я снова жму на кнопку.

Звук становится более натянутым. Кажется, что металлические балки, соединяющие пол и крышу лифта, трутся об шахту, создавая яркие искры, которые летят вниз, чтобы дать бездне огонь, превратив ее в ад.

Двери открываются.

Скрежет тормозов все еще стоит в моих ушах. Когда-нибудь регуляторы сгорят под давлением ответственности, и раздастся лишь звук – ломаются человеческие кости, перестает биться сердце. Я слышу раздавленные желудки, лопнувшие глаза, в кровавом море улавливаю шепот зрачков и раздробленных зубов.

Это в моей голове. Все будет хорошо.

Захожу в лифт.

Я чувствую запах, похожий на гниение. Кажется, я даже могу учуять чужие души, жертвы катастроф, что остались загадками. Людям не интересна обыденность. А в нашем мире ею становится даже трагедия и смерть.