Если родился и прожил в Москве семнадцать лет, никуда не выезжал, кроме как в деревню, к деду,

трудно отвыкнуть от дома за один год. Все мысли в родном городе, с товарищами, друзьями.

— Ты знаешь, сынок, погибли оба Гордеева, Ермаков и Ваня Низов, — не успев поздороваться,

сразу сообщает мать последние новости.

Я потрясен известиями. Все погибшие ребята из нашего дома. А Гордеевы Борис и Николай даже

из одной квартиры.

Жалко Варвару Михайловну — их мать. У нее трое парней и три дочери. Вырастила всех одна.

Добрая очень, детей любит.

Когда была управдомом, накупила ребятам мячей, повесила волейбольную сетку: «Играйте,

веселитесь, ребята». И мы ее все любили.

— Как же это они?

— На передовой, в боях за Белоруссию.

Погибли в первых сражениях мои земляки. Злость на фашистов переходит в ненависть. Вот бы

сейчас штурмануть ту колонну, в которой двигаются на Москву эти убийцы!

— Видишь, мама, сколько хороших ребят погибло, пора и нам на фронт.

— Что ты, что ты! — замахала руками, а в глазах слезы.

Мать приехала в Москву из деревни за несколько лет до моего рождения. Отец работал дворником,

мать помогала ему. И в деревне работала, и в Москве. На заводе — сначала уборщицей, потом

револьверщицей, в войну — кладовщицей.

Уже больше двадцати лет в Москве, но по-прежнему произносит «кавхоз», «экуируется». Когда

поправляешь — смеется и не обижается, но стоит затронуть бога — страшно сердится. Нет, ее уже не

перевоспитаешь. Бывало, с братом успокаивались тем, что хоть новое поколение растет неверующим.

Мать гладит мои взъерошенные волосы и советуется: ехать ей из Москвы или не ехать? Ведь

немцы уже совсем близко.

— Лучше тебе уехать с заводом, мама, — советую я.

— А как же квартира, вдруг ты приедешь?

— В Москву меня никто не отпустит, не такое время. А с комнатой ничего не случится.

— Разве что так...

Понемногу я перепробовал все привезенные матерью гостинцы. Сначала рассердился: что я,

маленький! Но потом потянуло на сладкое. Четвертинку отдал обратно: «И не пью, и не положено».

Мать обрадовалась.

— Ну что ж, сынок, это хорошо. — А помолчав, добавила: — Так и продолжай. От алкоголю-то

никогда добра не бывало.

Она права. С отцом разошлась из-за выпивок. Одна воспитывала двоих сыновей. Потом брат умер

от менингита. Осталась совсем одна. Жалко мать, но время расставаться.

— Что ж, мама, пора прощаться!

— Что ты, что ты, так скоро?

— Надо, мама...

Посадил ее на поезд. В сердце что-то защемило. Не хватало еще самому расплакаться. Поезд

тронулся, унося с собой тепло материнской ласки.

Только на пути в городок пролетевшие над автобусом «миги» вернули к действительности.

«Летают парами. Не отстать бы от них».

...Грише Барабашу понравились московские вафли.

— Где это она достала?

— Не знаю.

— О чем ты думаешь?

— О Москве, об Арбузовке.

— О какой Арбузовке?

— Арбузовка — наш дом около ЦДКА. Знаешь?

— Нет... расскажи. Я в Москве никогда не был.

— Ну что же, хорошо, слушай.

Мы лежали рядом на железных солдатских койках. А мысли опять вернулись в Москву. Там — от

площади Коммуны — идет красивая улица. По обеим сторонам в четыре ряда липы. Чудесные

тридцатилетние липы. И двухэтажные домики слева и справа. Только один дом, словно огромный

корабль, выделяется среди них. Это даже не дом, а сросшиеся два трех- и четырехэтажных кирпичных

здания. Внутри двора еще три дома. Один из них четырехэтажный. Вот это и есть Арбузовка, все

обнесено глухим высоким забором.

Во дворе хорошо поиграть в прятки, постукать в футбол или поиграть в лапту. Ребят в доме

видимо-невидимо. Наверное, поэтому боится нашего дома вся улица. Только скажи: «Я из Арбузовки» —

пальцем никто не тронет.

— Скажи, почему ты называешь свой дом Арбузовкой? — спросил Гриша.

— Арбузовка? Дом и фабрику роялей воздвиг незадолго до революции Арбузов. А средний дом,

четырехэтажный, построил его брат Николай.

Старший, Василий Егорович, во время революции встал на сторону Советской власти, записался в