— Насколько хорошо, ты думала, я справлялся, когда ты ушла? Ты думала, что это будет легко для меня? Что я не буду чувствовать себя одиноким? Преданным? Обманутым? Использованным? Выброшенным? Никчемным? Мертвым? Ты думала, что не будет дней, когда я ненавидел тебя больше, чем любил за то, что ты разорвала меня на части? Ты так думала?

— Я оставила все ради тебя, — кричу я, больно обхватив себя руками, поскольку я физически изо всех сил пытаюсь держать себя в руках. — С тех пор, как встретила тебя, все, чего я хотела - это быть твоей. Ты сказал, что ты мой. Что ты мой... мой... Настоящий.

Он тихо стонет и сильно прижимает меня к себе:

— Я самый Настоящий чертов мужчина, который у тебя когда-либо был.

У меня продолжают литься слезы, когда я смотрю в его глаза, и они так прекрасны, глаза Ремингтона. Они голубые и нежные, эти глаза видят меня насквозь, эти глаза знают обо мне все, и они больше не смеются, а вместо этого отражают немного боли, которую чувствую я. Я больше не могу в них смотреть, и закрываю глаза, когда меня настигают новые рыдания.

— Все это время это должна быть я, — говорю я. — Это должна быть только я.

— Тогда, никогда, черт возьми, не говори мне, что любишь и уходишь от меня. Не умоляй меня сделать тебя своей, убегая при первой же возможности, когда я не смотрю. Я даже не мог пойти поймать тебя. Разве это честно по отношению ко мне? Разве? Я даже не мог встать на свои собственные гребаные ноги, чтобы пойти остановить тебя.

Я рыдаю сильнее.

— Я проснулся, чтобы прочитать твое письмо, вместо того, чтобы увидеть тебя. Ты была всем, что я хотел увидеть. Всем. Что я хотел. Видеть.

Его слова так больно слышать, я даже не могу говорить сквозь слезы.

Мне кажется, я плакала у него на коленях, пока не уснула. И, когда я проснулась посреди ночи, мои глаза и голова болели от рыданий. Я голая. До меня доходит, что он раздел меня, как всегда. Его кожа горячая напротив моей, его нос в области сгиба моей шеи и плеча, его руки обнимают меня, и я придвигаюсь ближе, даже если это больно. Мы причиняем боль друг другу и приносим утешение. Он притягивает меня ближе, и я слышу, как он вдыхает мой запах, как будто в последний раз, и, прежде чем осознать свои действия, я так же отчаянно вдыхаю его запах в ответ.

На следующий день я чувствую себя дерьмово, но потом, когда мы тихо завтракаем, слышу бормотание Ремингтона:

— Пробежишься со мной к спортзалу?

Я киваю.

Он, кажется, наблюдает за мной, будто не может понять, что поделать со взрывной гранатой. И я также пытаюсь выяснить, что с собой поделать. Я никогда в жизни не чувствовала себя настолько поглощенной ревностью, обидой, гневом и ненавистью к самой себе. Меня так тошнит. что я даже не ем, только потягиваю апельсиновый сок. Затем надеваю свои штаны для бега, теннисную обувь и пытаюсь не блевать, когда чищу зубы.

Сегодня в Аризоне жарко, как в аду, на тропинке возле нашего отеля я натягиваю кепку и спокойно разминаю свои квадрицепсы [6] , пытаясь сосредоточится на том, что люблю больше всего на свете после Ремингтона - беге. Знаю, от этого я почувствую себя хорошо, ну если не хорошо, то, по крайней мере, лучше. 

Мы не говорили об этом.

Мы не целовались.

Мы не касались друг друга.

После того, как прошлой ночью я кричала, как идиотка, в его руках. Когда я проснулась, он смотрел в окно, его профиль невозможно было прочесть, и когда он повернул голову, как будто чувствуя меня, мне пришлось закрыть глаза, потому что просто боюсь, что если он будет нежен со мной, я снова сломаюсь.

Сейчас он подпрыгивает на месте, а я растягиваюсь. Он одет в свою серую толстовку и спортивные штаны. За каждый сантиметр его (бегающего боксера) вы бы отдали свою жизнь. Убили бы. Оставили бы всю свою жизнь в Сиэтле позади.

— Хорошо, — шепчу я ему, кивая.

— Давай сделаем это, — он слегка шлепает меня по попе и мы начинаем бежать. Но из-за бессонной ночи я не могу набрать той скорости, что хочу. Ремингтон сегодня выглядит только немного усталым. Он спокойно бежит рядом со мной, размахивая кулаками в воздухе.

А я все жду выброса эндорфинов, но мое тело сегодня не является моим другом, как и эмоции. Я хочу забиться в тихий уголок и снова плакать, пока не выплакаю все это и больше не будет больно. Пока не перестану злиться на себя или на него за то, что согласился на все, что угодно, что мог заполучить в свои руки в течение нескольких месяцев, когда не мог прикоснуться своими руками ко мне.

Я перестала бежать и уперлась руками в колени, пытаясь привести свое дыхание в норму. Ремингтон замедляется и, размахивая кулаками в воздухе, возвращается. Мне хочется застонать от того, как хреново я себя чувствую, когда он выглядит более, чем хорошо. Он останавливается рядом со мной, и я с помощью кепки скрываю свое глупое лицо.