— Вы глядите, чтобы от него беды какой не было.

Подозрительный человек быстро покинул трапезную, и с его уходом разговор принял другое направление.

...Тем временем к Андроникову монастырю подъехала колымага патриарха. Гермоген любил Спасо-Андроников монастырь за его благолепие и за память о митрополите Алексии, основавшем эту святую обитель. Всякий раз, когда перед ним открывалось это чудное строение, он видел его как бы внове. Центральная крестообразная часть монастыря находилась будто в сияющей оправе. Взгляда не оторвать от килевидных закомар, от сводов и арок, устремлённых к световому барабану под низким куполом. Вкупе с закомарами такие же килевидные кокошники, стремящиеся к небу и образующие как бы огромную корону.

Гермоген вошёл в трапезную через боковую дверь, чтобы не смущать обедающих. Заботу о нищих он брал под свой контроль. Знал, что среди них были люди знатных, но обедневших родов, уважал их за то, что они не отъехали к Вору. Жалел посадских людей по чувству особенной приязни, ибо его ближайшая родня до сих пор жила в посаде. Но особенно сострадал крестьянам, которых Болотников, а ныне Вор согнали с земли, разорили дворы, осиротили детей.

В малой трапезной, куда он вошёл для встречи с келарем, под присмотром которого кормили голодных людей, были слышны разговоры из большой трапезной. Но понемногу голоса начали стихать. Можно было понять, что собравшиеся прислушиваются к человеку, назвавшему себя стрелецким главой.

— Не смотрите на меня, что кафтан мой в дырах, будто пулями пробитый. А был я в большой милости у бояр и жил под Тулой. Да Ивашка Болотников разорил наши посады, и бежал я к брату в Волок Дамский. А туда паны понаехали, а нас в холопы произвели. Вот иду я раз мимо хоромов пана Езерского, слышу, размовляют между собой. Один голос, аки труба, наказывает: «Ты гляди, чтоб всё верно было, зелье вдосталь не сыпьте, дабы смерть приключилась воеводе не на пиру, а дома». Другой голос отвечал: «Всё сполню, как есть». Я дивился этим речам, ещё не ведая, какая тайна в них скрыта. И токмо теперь, припомнив всё, как слышал, понял: уморить-то проклятущие задумали воеводу нашего Скопина-Шуйского. Эх, как бы знать!

— Да что с того знания! Всё одно, руки у нас коротки на злодеев.

— Да неужто ляхи с княгиней Катериной связку имели?

— Пошто с самой княгиней! У панов довольно слуг на злодейство.

— Я думал, тут не в самой княгине Катерине причина, — задумчиво произнёс бывший стрелецкий голова. — Сия злая тайна одному Богу ведома.

— Так пошто не приведут к пытке того, кто наливал питье воеводе? И прочих пошто не уличат Божьей правдой и крестным целованием?

Гермоген вспомнит этот разговор много времени спустя, когда узнает о тайном наказе польского короля Сигизмунда пану Потоцкому [70] «истребить или прогнать князя Михаила». И думать ли, что сами ляхи были исполнителями злодейского замысла, когда среди русских изменников были такие верные клевреты польского короля, как боярин Михайла Салтыков.

И теперь, слушая бывшего стрелецкого предводителя, Гермоген чувствовал в его словах правду. Княгиня Катерина не причастна к этому злодейству.

Между тем монастырская площадь заполнялась людьми. Многие пришли просить милостыню, зная о прибытии патриарха, который славился нищелюбием. Гермоген вышел к ним. Он был в саккосе простого платья, напоминавшем скорее митрополичью мантию. Но Он и не нуждался в знаках пышности и торжественном облачении. В его крупной фигуре, в посадке головы, в долгом и строгом взгляде больших тёмных глаз было столько величия, что даже недруги склоняли перед ним голову. И ныне многие упали на колени, едва он показался в дверях.

— Сподобились, святейший отец наш, очи твои радостно видети.

— Покажи нам милость свою, святейший владыка!

— Припадаем к стопам твоей христолюбивой милости!

Обходя ряды нищих и оделяя каждого, Гермоген произнёс:

— Буди имя Господне благословенно отныне и вовек!

Один нищий был совсем стар. У него не было сил протянуть руку, чтобы взять милостыню. Гермоген склонился над ним и вложил монету в слабую руку. «Боже милостивый, как было в такой глубокой старости с голоду не помереть, — думал Гермоген. — Пошли, Боже, благодать и спасение сирым сим!»

Но, увы, спасение не суждено было «сирым сим», о чём молил Бога Гермоген, предчувствуя наступление роковых дней. Многие из них погибнут — кто от голода, кто в новом пожаре московском.

События развивались трагически для России.

Король Сигизмунд без объявления войны вошёл в княжество Смоленское как воитель с отборным войском; двенадцать тысяч всадников, немецкая пехота, литовские татары и десять тысяч запорожских казаков расположились станом на берегу Днепра в живописном месте между монастырями Троицким, Спасским и Борисоглебским. Оттуда король послал смолянам манифест, в котором говорилось, что Бог казнит Россию за властолюбцев, которые незаконно в ней царствовали и царствуют, терзая Россию смутами.