— Подобает такого мужа, воина и воеводу, победителя супротивников, положить не на Чудовом монастыре, а в соборной церкви Архангела Михаила и приобщить его гроб, ради великой храбрости и побед его над врагами, — к гробницам царским и великих князей, поскольку и он же из их рода и колена.

И царь повелел:

— Да будет так. Сие достойно подвигов многих, величия духа и знатности князя Михаила.

А князья и бояре отмолчались, и на вынос тела князя Михаила в Архангельский собор многие из них не пришли, а иные стояли поодаль...

Но как безутешно и горько плакал царь Василий на панихиде! Он плакал так неутешно, что, казалось, забывал о том, что он царь и на него смотрят другие, что предаваться безмерному горю — великий грех. Смотрел ослепшими от слёз глазами, как билась о гроб мать покойного, княгиня Елена Петровна, и многие припадали с рыданиями к тому большому каменному гробу. Святой собор не помнит, чтобы в нём когда-нибудь отпевали знатного человека столь высочайшего росту, как говорится у пророка Давида — «более всех сынов человеческих».

Чуть в стороне от царя стоял брат его Дмитрий с супругой княгиней Катериной. Вид его не являл великого горя, но пристойную печаль. У княгини Катерины вид был более убитый и сокрушённый. Видно, знала она о недоброй молве, что ходила о ней... И Гермоген, глядя на неё, подумал: «Нет, сия дщерь злодея Малюты Скуратова — сама не злодейка. И тот, кто это говорит, пусть положит руку на уста».

На панихиду пришли многие богомольцы из окрестных монастырей, шептались меж собой о том, что князь Михаил отошёл в 23-й день апреля, в ночь со дня воина и страстотерпца Георгия на день воеводы Саввы Стратилата, ибо и этот воином был, воеводой и стратилатом...

«Не было ли злого умысла в том, что крестины подгадали к этому дню, чтобы учинить злодейство по церковному календарю? Но кто же сии христопродавцы и еретики, замыслившие злодейство на святые дни? Господи, душа не в силах помыслить о сём злодейском святотатстве! Ужели допустил сие? Либо нам, грешным, верить в роковой погибельный случай?» — сокрушался Гермоген.

Разгадку подсказали дальнейшие события.

Скопление людей, приехавших на проводы тела воеводы Скопина-Шуйского в Архангельский собор, было столь велико, что во многих монастырских трапезных были накрыты столы для неимущих. Самой просторной была трапезная Спасо-Андроникова монастыря [69] . Она была построена в 1504 году, когда получил хождение общежительный монастырский устав — совместное питание монастырской братии. По праздникам и в неурожайные годы монастыри кормили всех нуждающихся. С того времени и начали строить при монастырях трапезные — по образцу древних княжеских гридниц.

Трапезная Андроникова монастыря была самой вместительной и просторной в Москве. Суровое на вид здание покрыто четырёхскатной крышей в виде огромного колпака. В центре зала — могучий столп, от которого подымались вверх, а затем спускались к стенам мощные своды, линиями своими напоминающие отточенные рёбра. Рядом с главной залой были ещё отдельные комнаты. Там, случалось, помещали бездомников-ночёвщиков.

Подавали монастырскую похлёбку и по ломтю хлеба с квасом. Но голодные люди были довольны таким обедом. Люд был самый пёстрый — разорившиеся купцы, мастера, дьяки и дети боярские. Смута, извне навязанная России и поддержанная внутри изменниками и властолюбцами, сломала их привычную жизнь, превратила в изгоев в своём отечестве. Многие были одеты в лохмотья. На ком-то были потёртые, заношенные ферязи и кафтаны, головы накрыты такими же изношенными шапчонками. Были среди них и дети.

Когда эти несчастные утолили первый голод, начались разговоры. Кто-то рассказывал нехитрую повесть своей жизни, жаловался на судьбу. Кто-то надеялся поправить свои дела.

— Лихой человек силой согнал нас с подворья и владеет нашей вотчиной насильством.

— И откель они взялись, лихие люди? Промысла у них никакого нет, опричь плутовства и ябедничества.

— А меня плут до липки ободрал. Назвался он добрым человеком, да знают его токмо воры да бражники. Обманщик он и ведомый воришка. А ныне я и сам не рассужу, будет ли конец моей бедности.

— А я племя своё по свету пустил и сам еле жив приволокся. Есть у меня брат богатый, но он хоть и сам умрёт, а мне не даст.

— Мыслию своей много бы у себя всего видел и всем бы владел, да взять негде, а украсть или Вору прямить не хочется.

— Ферязи были у меня добрые, да лихие люди за долги сняли.

— Где от лихих людей деться да куда голову преклонить?

— Они злые пришельцы, а в злых днях людей не познаешь.

— У многих ныне денежки скорые да горячие. А в товарищи себе таких же воров прибирают, каковы сами.

Были и такие, что хотели выделиться среди прочих, сказать, что они не как все — не голытьба какая-нибудь. Один, по виду купец, в тёмном кафтане говорил:

— Я не тать и не разбойник, живу своею силою и правдою отеческою, и листов с напраслинами на меня не приносили. А знают меня на Москве князья да бояре. И в роду нашем был голова стрелецкий — Башкин.

— А ты чего уставил на меня непригожую рожу широкую? Это не ты ли других затянул в воровское дело, а сам, аки бес, вывернулся?