И только ему позволялись такие вещи, за которые любой другой схлопотал бы мгновенно. Ей безумно нравилось, когда он называл ее «упрямицей» и «дурочкой», когда оказывался прав, когда целовал ее по утрам – всегда одинаково! – а потом быстро дожевывал свой завтрак и убегал на работу. Нравилось, что с восторгом принял ее желание устроиться именно в то отделение, где трудился он. И прощал некоторые шероховатости, которые это повлекло за собой, вроде появлений внутри его кабинета в намного более обтягивающей одежде, чем то прописано в уставе. Наконец, Пейдж изумляла та терпеливость и вера в нее, которую муж неустанно выказывал. Она ведь до дрожи боялась серьезной семейной жизни именно потому, что не хотела быстро и позорно дискредитировать себя в качестве хозяйки и устроительницы быта. Но Генри покорно снес все ее подгоревшие тосты и непропеченные пироги, пересоленные салаты и обжигающе горячий кофе. Ни разу не вспылил, когда она чуть не уронила малыша или плохо справлялась с укачиванием…Напротив, он всегда поддерживал ее, уверяя, что необходимые навыки со временем сформируются, что она научится и сможет заткнуть за пояс саму Пайпер, у которой тоже, кстати, были проблемы. Это было удивительно. Она так привыкла к постоянной заботливой силе, которой он ее окружил, к чувству защищенности и уверенности в завтрашнем дне, что даже перестала бояться этой зависимости…Она наслаждалась ею.

Теперь, когда Пейдж стала женой и матерью, для нее в некоторой степени потеряли значение мнения других людей, которые, возможно, могли бы осудить ее яркий макияж, неумение правильно парковаться, торопливость, граничащую с бестактностью, которую она порой позволяла себе в общении с клиентами, за что не раз потом себя ругала, бутерброды неправильной формы и непонятный салат, которые она укладывала Генри на обед в герметический контейнер, не традиционные, а придуманные на ходу колыбельные, что пела сыну…Сейчас главным было лишь то, что все, что она делала или не делала, было хорошо для ее семьи. Ей стало необходимо, как воздух, лишь его одобрение. Для него хотелось быть привлекательной, желанной, успешной, ласковой…Оставаться суперведьмой и нежной мамой одновременно…Как ни странно, но чуть грустная улыбка Генри в ответ на какие-то действия и решения Пейдж превратилась для нее в настоящий компас, который – она знала – не сбивается. Он никогда не подводил ее, поэтому доверие к мужу только крепло. Теперь ей было достаточно одного его взгляда, чтобы понять, что именно она должна делать. Он мягко и бережно направлял ее, но никогда не посягал на личную свободу и оставлял право на последнее слово за ней. Она же, в свою очередь, старалась окружить его любовью и комфортом, удивлять и радовать снова и снова.

Семья – теперь Пейдж это знала по своему опыту – это не тогда, когда двое «тянут одну лямку», как часто шутливо поговаривал ее отец.Это тогда, когда двое помогают друг друг быть счастливыми. Преображая и бесконечно улучшая друг друга.

Пейдж прижалась к мужу, который от ее прикосновения забормотал что-то, и успокаивающе погладила по волосам.

Она больше не падала вниз с головокружительной скоростью, а плавно парила, и полет ее был тих и прекрасен.

Генри был ее раскрывшимся парашютом. Всеми ее раскрывшимися парашютами.

Навсегда.

***

Фиби тихонько улыбалась, чувствуя кожей спящего Купа. Она мысленно вернулась к сегодняшнему недоразумению, когда приняла новую ассистентку за сталкера, увидев на той наряд, идентичный одежде самой Фиби на одном из последних шоу. Ей пришлось укусить край подушки, чтобы не захихикать и не разбудить мужа. Господи, а ведь она готова была звать на помощь или читать заклинание, неизвестно еще, что было бы хуже – разоблачить в себе сумасшедшую или ведьму. Кэндис оказалась просто преданной поклонницей, которой взбрело в голову, что Фиби будет приятно увидеть свой стиль на помощнице. Да уж, остается только надеяться, что та не рассчитывала на прибавку к зарплате из-за этой клоунады!

Медленно женщина утрачивала осознание реальности…Сны ее, как всегда в последние несколько недель, были туманны и тяжелы, и оставили наутро только слабый отблеск каких-то сомнений….

***

Пайпер лежала в темноте с открытыми глазами. Собственное тело казалось ей неподъемным, чужим и враждебным. Да и в мыслях была сумятица…Она переделала кучу дел за сегодня, успела даже посмотреть по телевизору любимый фильм, поиграла с малышами, но даже это занятие, которое всегда было для нее утешением, удовольствием и радостью, не смогло облегчить тревогу. Лео за сегодняшний день не сказал ей ни слова.

Пайпер легонько приподнялась и увидела на той стороне кровати спину мужа. Даже сейчас она чувствовала воинственный настрой Лео, его обиду, сердитость – все это воплощалось в этой повернутой к ней спине.

Как его смягчить? Как пробить оборону этой спины?

Как говорила Скарлетт? «Завтра, я подумаю об этом завтра»?...

***

Пейдж неодобрительно оглядела смятую постель, в которой копошилось что-то бесформенное. Квартира, куда она переместилась, выглядела, мягко говоря, неряшливо. Она скрестила руки на груди и снова посмотрела на кровать. Было заметно, что из-под скомканных простыней кто-то выглядывает. Точнее, проглядывает. Наконец, белокурая голова чуть высунула кончик носа …

– Пейдж?

– Доброе утро, – язвительно поздоровалась та со своей подопечной.

Девушка продолжала потягиваться в кровати, видимо, не желая сбрасывать с себя оковы томительного сна. Пейдж начала терять терпение, когда на нее посмотрели два плохо открывающихся глаза.

–Ты проспала. Опять.

– Я знаю…Я…О о о…– девушка схватилась за голову, морщась и постанывая.

–Что, мигрень? Билли, где ты была?

Сердитый тон Хранительницы был удостоен более осмысленного взгляда: Билли явно стала приходить в себя и вспоминать не самые приятные детали вчерашнего вечера, а точнее, ночи.

Она задумалась, медленно поводя по комнате глазами, а, увидев разбросанное белье, вспыхнула.

– Пейдж, я…Я просто…

– Снова? Снова начинается это?

– Нет, нет! Я была в клубе, а потом…

Блондинка благодарно кивнула подруге, которая, вздохнув, переместила на кровать халат, в который Билли тут же стыдливо закуталась.