Так мы и стояли посреди полицейского участка, обнимаясь и рыдая, как звезды в реабилитационном центре.

– Сейчас задохнусь, - сдавленно выдохнула Джемма, и мы рассмеялись, как когда-то, когда были еще школьницами.

– Без обид, но все эти годы ты вела себя со мной, как последняя стерва.

Я подмигнула Джемме. Мы сидели за столиком в папином баре. Сэмми готовил нам хуэвос ранчерос, а папа разливал заказанные напитки. Дениз увязалась за нами. Даже дядя Боб нашел себе оправдание, чтобы сбежать из участка и перекусить.

– Конгрессмен может и подождать, - усмехнулся он, а потом огорошил меня вопросом: - Не объяснишь, откуда у тебя на спине порез?

Похлопав его по животу, я доверительно поделилась:

– Будешь продолжать есть, как сейчас, начну называть тебя дядя Жлоб.

А он ответил:

– Не очень-то мило.

А я:

– Знаю, потому и сказала.

А он:

– А-а.

А потом мы все приехали сюда.

Джемма поерзала:

– Я над этим работаю, ясно? Ты хоть представляешь, что значит быть сестрой удивительной Чарли Дэвидсон? Той самой Чарли Дэвидсон?

Я как раз глотнула чая со льдом, который вручил мне папа, и чуть не поперхнулась. Пережив затяжной приступ кашля, я уставилась на нее с открытым ртом:

– Издеваешься, что ли? Это ты всегда была идеалом. И тебе было сложно быть моей сестрой?

– Чушь собачья, – закатила глаза Джемма. Оказывается, мы с ней больше похожи, чем я помнила. Жуть какая.

– Ты ведь со мной не здоровалась, - гнула я свое. – Даже не замечала меня, когда я входила в помещение.

– Мне казалось, ты этого не хочешь. – Джемма смущенно опустила глаза.

У меня отвисла челюсть.

– Откуда такие нелепые мысли?

– Ты сама мне сказала больше никогда с тобой не заговаривать. Даже не здороваться. И никогда, ни при каких обстоятельствах на тебя не смотреть.

Чего? В упор такого не помню. Хотя… нет, разок было.

– Чувиха, мне ж тогда было девять лет.

Она покачала головой. Ладно, два раза.

– Двенадцать?

Джемма снова покачала головой.

– Да ладно, не важно. Это было давным-давно.

– Ты не определяла временные рамки. Вижу, что ты не помнишь, но я помню, словно все случилось только вчера. К тому же ты всегда была очень скрытной. Мне так много хотелось узнать, но ты ничегошеньки не рассказывала. – Она пожала плечами. – Я всегда чувствовала, что мне в твоей жизни места нет.

Пришла моя очередь заерзать.

– Джемма, есть некоторые вещи, о которых просто-напросто лучше не знать.

– Опять двадцать пять, - сказала она, поднимая руки.

Сидящий напротив нас папа рассмеялся:

– Со мной то же самое.

– Серьезно, ребята, я не шучу, - настаивала я.

– Чарли права, - вклинилась Дениз, - пусть оставит все это при себе.

Ну вот, опять мы катимся в Пошланафигвиль. А в нем совсем не так весело, как в Маргаритавиле. Ничего на свете Дениз не любит меньше, чем говорить о Чарли.

– Дениз, - папа накрыл ладонью обе ее руки, - тебе не кажется, что мы слишком долго придерживались этой позиции?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты всегда старалась отодвинуть ее в сторону, отказывалась признавать ее особенную одаренность, даже когда доказательства бросались в глаза.

Дениз ахнула:

– Ничего подобного я никогда не делала.

– Мам, - начала Джемма. Она искренне любила эту женщину, что всегда меня поражало. – Чарли очень необычная. Ты это знаешь. Должна знать.

– В том-то все и дело, - проговорил папа. По его виду было ясно: ему стыдно. – Я знал, что если Карузо придет за тобой, солнышко, то ты выберешься целой и невредимой. Как всегда.

Я бы не сказала, что выбралась из той заварухи целой и невредимой. Все-таки меня мазали суперклеем. Хоть и на несколько минут, потому что рана зажила практически мгновенно, в чем мне не хватило духу признаться врачу. И это еще один аспект моей жизни, в который не посвящена моя семья. Родные понятия не имеют, что я так быстро исцеляюсь.