– Быстрее, мало того, что весь день ничего не делал и спал беспробудным сном, еще и двигаешься еле-еле, – ворчал прапорщик. – Закрой дверь и отдай мне ключ.

Взяв у него ключ, прапорщик приказал Интеллигенту идти впереди, так он привел его в городок, туда, где солдаты оставили все рабочие инструменты и откуда ушли несколько часов назад. Прапорщик, указав на брошенные инструменты и незаконченную работу, сказал:

– Так, если не хочешь говорить, где находятся остальные, то тогда работай один — за себя, и за других.

Интеллигент стоял и огорченно смотрел на инструменты, лежащие на земле. Потом, взяв кирку, начал долбить ею твердую землю, как было изначально велено. Прапорщик, стоя неподалеку, следил за ним внимательно. Интеллигент, никогда прежде не работавший с киркой, очень мучился; с одной стороны, от каждого удара киркой ужасно болели ладони, с другой от солнца и жары ему становилось не по себе. Через десять минут он остановился передохнуть. Но прапорщик не дал ему такой возможности:

– Работай, работай, какой там еще перекур?!

Молодой человек опять взялся за кирку, еще несколько раз ударил ею, затем остановился и отбросил ее в сторону:

– Извините, товарищ прапорщик, но я не смогу выполнить эту работу один, мне нехорошо, я плохо себя чувствую, – выдавил он из себя.

Прапорщик предупредил его о том, что такой ответ в армии могут принять как отказ от выполнения приказов командира, но Интеллигент стоял на своем: больше работать не могу и все.

Взбешенный прапорщик привел его из городка в полк, в кабинет к офицеру со шрамом на лице. Он сидел в узкой длинной комнате, за столом, накрытым красной материей. Командир Интеллигента, наклонившись к майору, начал что-то ему нашептывать.

– Что?! – вдруг раздался громкий голос майора. – Отказывается выполнять приказ?!

Интеллигент растерянно стоял перед разгневанным офицером, пытался объяснить ему случившееся, надеясь на то, что тот его выслушает. Его попытка дать собственное объяснение произошедшему, кажется, еще больше разозлила майора.

– Ты что тут мне объясняешь? Не успел принять присягу, а уже отказываешься выполнить приказ и еще пытаешься оправдываться!.. На гауптвахту, а там посмотрим, что с ним дальше делать!..

Гауптвахта находилась за невысоким забором. Здесь были две одиночных камеры и одна общая — на несколько человек. Это было отдельное, хотя небольшое строение, стоящее недалеко от штаба и бани, охранялось оно караулом. Командир привел Интеллигента и еще из-за забора велел одному из солдат в карауле позвать начальника. Солдат вошел в помещение и скоро вышел оттуда вместе с молодым смуглым офицером с черными усами. Командир Интеллигента объяснил, в чем дело и сказал, что этого провинившегося новичка нужно подержать на гауптвахте, пока командование не примет по его поводу решение.

– А сколько времени он служит? – спросил офицер, оглядывая молодого солдата с ног до головы.

– Еще двух месяцев нет, – ответил прапорщик.

– И уже попал на гауптвахту? – покачал головой начальник караула и, открыв небольшую калитку, велел Интеллигенту войти во двор.

Затем Интеллигента взял под стражу солдат, вооруженный автоматом, и привел его в «караулку». В одной из ее комнат сидели солдаты, готовящиеся заступить на пост.

Начальник караула неспешно прошел мимо солдат, сел на свое место и облокотился на стол. Потом головой дал знак Интеллигенту подойти к нему. Солдат заметил неподалеку от лейтенанта стул и хотел сесть на него.

– Встать! – крикнул начальник караула, – ты не имеешь права садиться, пока я не разрешу.

Достав из ящика стола несколько листов бумаги, лейтенант стал что-то писать на них, иногда задавая ему какие-то вопросы. Потом он потребовал снять ремень, фуражку, шнурки ботинок и достать все острое или режущее, что могло найтись у него в карманах. Одиночные камеры были заняты, поэтому Интеллигента поместили в большой, общей камере. Пока она была пуста. Больше половины этой камеры занимали нары из нешироких обшарпанных досок. За ним закрыли дверь, потом еще одну, ведущую в коридор, и еще одну снаружи.

Ничего другого в голову не приходило, кроме как лечь на эти голые доски и предаться размышлениям. Протерев рукой пыль на одном краю нар, он лег на них и уставился в бетонный потолок: здесь все было бетонное – и потолок, и стены, и полы. Волей-неволей он стал вспоминать весь сегодняшний день. Наверно, прапорщику уже удалось найти его товарищей по колонне или, скорее всего, они сами пришли обратно в полк; не могли же они не вернуться совсем. Интересно, какое же наказание придумает для них этот человек, отправивший его в заключение? Может, они сегодня же вечером, или завтра с утра окажутся рядом с ним на этих нарах, хотя все здесь вряд ли поместятся. Может, всех их отправят в дивизион, как говорил прапорщик, хотя по его же словам, нужно отправить только двоих. Наверно, он не будет одним из этих двух, ведь он провинился меньше других. А командир полка, восхищавшийся им, вряд ли допустит, чтобы такого интеллигентного солдата отправили в дивизион, ведь он сам говорил, что его знания можно было использовать на политзанятиях. Значит, прапорщик, если даже захочет, не сможет отправить его в дивизион. Он останется здесь, и когда его товарищи по колонне признаются сами, куда они уходили, его вину это немного облегчит. И конечно, они будут удивляться его мужеству и стойкости, ведь он не выдал товарищей. Безусловно, это поднимет его авторитет в глазах других и может даже сделает примером для остальных: вот как нужно вести себя в трудной ситуации. Успокоив себя такими размышлениями, он постарался улечься поудобнее на голых досках и попытался уснуть. Лето только подходило к концу, поэтому ему не было холодно, и через какое-то время он задремал. Сквозь сон он услышал какие-то странные звуки; вначале казалось, что это происходит в глубоком сне, но постепенно звук становился все более резким и неприятным. Это вынудило Интеллигента в конце концов открыть глаза, и скоро он убедился, что это вовсе не сон, звук шел откуда-то из камеры. Это скорее напоминало какое-то визжание. Тут он сообразил, что это визжит крыса, и она здесь, видимо, не одна. Свет в камере зажигался и гасился из караульного помещения, и когда он открыл глаза, было уже темно, и невозможно было разглядеть этих грызунов, бегающих теперь с еще более громким визгом по полу. От мысли о таком соседстве ему стало не по себе. Правду говоря, он немного боялся и невольно стал думать, что, если уснет, то крысы могут залезть на нары и бегать по его телу и даже по лицу. Он свернулся калачиком на неудобных и жестких досках, прижал голову к груди и так лежал, стараясь как можно крепче закрыть веки, не обращать внимания на визги крыс и уснуть. Это ему никак не удавалось, и беспокойство не оставляло его, вынуждая все время менять положение. Он пытался успокоить себя тем, что это не крысы мешают ему уснуть, а скорее эта неудобная твердая «кровать». Как ему казалось, он не закрыл глаза ни на минуту до того времени, пока замок, висящий на двери наружной решетки, не стали открывать с шумом и лязгом. Первым вошел сам начальник караула, с приподнятым козырьком фуражки и помятым лицом, усталый и раздраженный.