Дальнейшие события запечатлелись в памяти Мичи с такой отчетливостью, что безо всякой ойи долгих воспоминаний он мог бы воспроизвести их, панту за пантой, во всех подробностях - вплоть до малейших оттенков переживаний. До открытия Библиотеки оставалось еще две вонты. Самадо, имевшие обыкновение зачитываться почти до самого утра, редко как следует высыпавшиеся, а потому и довольно хмурые в первую четверть дня - до самого обеда - молча и не особенно глазея по сторонам, брели по галерее к винтовой лестнице, ведущей вниз, в подсобные помещения - купальню и трапезную. Там ожидала их кружка оммы, или же быстрой ойи, с неизменно подававшимися по утрам свежими лати. Уже только после купания и завтрака, кое-как пришедши в себя, кто-то из старших самадо заглянул в келью и обнаружил рядом с неподвижно замершим в углу Онди заплаканного, совсем растерянного Мичи. Вышел; вернулся, кого-то привел; о чем-то шепотом переговаривались; откуда-то появились носилки; на них, перехватывая в узких лестничных пролетах, укрытое с головой одеялом тело снесли вниз, к заднему выходу. Скоро подошла лодка - красивая, черная с золотом; забрала Онди. Самадо толпой стояли у причала, провожая ее взглядом. По одному расходились. Мичи выглядывал из окна, пока лодка совсем не скрылась в туманной дымке. Вернулся в свою келью, продолжая сжимать в руках выборку Онди. Открыл наугад, уткнулся носом в страницы; вдохнул сухой, всегда будораживший его запах старой бумаги; выдохнул, наконец - прощай, Онди, прощай - захлопнул пухлый, увесистый томик, положил его в нишу на стопку скопившихся книг, ожидавших своей очереди. Лег и укрылся с головой одеялом. Почувствовал, что не может согреться, дрожит. Взял второе, набросил сверху. Стало теплее. Под одеялами было темно и спокойно. Незаметно для себя Мичи заснул. Спал долго, весь день и весь вечер - и проснулся уже ночью. Полежал немного, надеясь провалиться обратно в сон, пока не понял, что это уже невозможно. Зажег лампу, нащупал на столике едва начатые путевые заметки некоего Иманаре Суади, непонятно каким ветром заброшенного в лежащие на юго-востоке пустынные песчаные земли - и принялся читать. Пытался вникнуть в повествование, уйти с головой в подробности злоключений этого незадачливого торговца и морехода - только снова и снова ловил себя на том, что пробегает глазами одну и ту же строку, и смысл ее от него ускользает. Встряхивался, вчитывался по-новой - чтобы опять обнаружить себя неподвижным взором глядящим в знакомые буквы, которые отчего-то вовсе не помогали ему - отвлечься, забыться, спрятаться...

С первыми лучами Мичи выкопал из своего необъятного мешка чистое белье и побрел в купальню. Та была для самадо подлинной радостью: расположенная в нижнем уровне сводчатая зала с глубокими нишами помывочных по окружности и водоемом посередине - полумеры локтей в поперечнике - на заре наполнялась игрой солнечного света в облаках густого, уютного пара. Особая система подкачки, очистки и подогрева, скрытая от посторонних глаз, в холодное время года служила для отопления также всего громадного здания; содержалась она в полной исправности мастером-истопником, и бесперебойно обеспечивала купальню свежей, горячей - не обжигающей, а самой что ни на есть приятной - водой. Вносить сюда книги по вполне понятным причинам было категорически запрещено - иначе большинство самадо, скорее всего, предпочли бы вообще не покидать купальни. По крайней мере, и на рассвете, вступая в грядущий день, и вечерами, завершив свои обязанности, именно здесь неизменно собирались они побеседовать о том, о сем - и, ополоснувшись в помывочных, располагались, по грудь в теплой воде, на широком уступе вдоль бортика водоема, предаваясь неге и праздности. Днем пользоваться купальней дозволялось не только обитавшим в Библиотеке самадо, но и всякому, принадлежащему книжной гильдии. Не то, чтобы в Ооли не хватало купален - в том числе и весьма хороших - но удовольствие это было вовсе не из дешевых, так что книжники - народ, в большинстве своем, небогатый - заглядывали сюда, поблаженствовать, при малейшей возможности. Дух братства ощущался здесь явственно и отчетливо. Место встречи добрых друзей, неспешных бесед, выгодных сделок, взвешенных решений и захватывающих умственных поединков, купальня Библиотеки с давних пор была своего рода сердцем гильдии. Еда и табачная жвачка воспрещены были здесь чистоты ради; курение трубки в воздухе настолько сыром не приносило особого удовольствия, а потому было не принято, как не поощрялось оно и вообще в стенах Библиотеки: не только во избежание случайного возгорания, но и ради того, чтобы книги не пропитывались запахом дыма. Большинство самадо, однако, имели обыкновение попыхивать у себя в кельях, где дым легко покидал помещение свозь высокие узкие окна - благодаря, очевидно, особенностям движения воздушных потоков, продуманным еще при строительстве здания. Не принята была в купальне и полная нагота: ниши, где можно было помыться как следует, оснащены были легкими дверцами высотою от колена до плеч, а выходить в общую залу и к водоему следовало в ганте - широком, особым образом повязанном на бедрах лоскуте ткани. Правило это позволяло свободно пользоваться купальней и женщинам - завернутым, впрочем, в ганту от колен до самых подмышек; в гильдию их принимали вполне охотно, так что известно было немалое число талантливых переписчиц, да и владелицы книжных лавок часто оказывались весьма в своем деле успешными.

Перебросив через дверку чистую ганту, Мичи открыл заслонку и долго стоял под упругой струей воды, растирая тело ладонями. Как следует согревшись после довольно прохладной ночи, он перевел заслонку в другую сторону, и ненадолго подставил распаренную кожу бодрящему ледяному потоку - как часто любил делать, чтобы проснуться уже окончательно. Теперь можно было отправляться в купальню. После холодного ополаскивания вода в ней казалась особенно приятной. Мичи сидел, погрузившись по самую шею, подтянув к подбородку колени; не открывая глаз, слушал, как купальня постепенно наполняется звуками нового дня: отдельные негромкие голоса понемногу просыпавшихся и собиравшихся здесь самадо сливались в низкое неразборчивое гудение, перемежаемое шлепками босых ног по каменному полу, всплесками воды в бассейне и довольным кряканьем. Кто-то плюхнулся в воду совсем рядом с ним. Мичи приоткрыл глаза: Палаанке-самадо, бодрый жилистый старичок с ясными, добрыми, внимательными глазами - нынешний настоятель. Уселся, вздохнул; откинулся к бортику водоема, разбросав руки по сторонам. «Кое-что следует сделать, Мичи. Онди, конечно, владел немногим, но все же надо распорядиться добром. Родных у него, вроде, не было. Всю жизнь в этих самых стенах-то и провел - даже и настоятелем был четырежды. До меня еще: я-то позже пришел, он тогда уж от жеребьевки, как мог, отнекивался. Вообще, молчаливый ведь был старик, слова лишнего не промолвит: проходишь мимо - кивнет тебе, улыбнется, ответит, подскажет что... но вот чтобы с кем бы да по душам - такого и не водилось. С тобой только вот, пожалуй; уж это - да... Ну и мы тут подумали, между братьев - получается, ближе тебя никого у него и не было. Ты, в общем, откушай, а там в кельи и поднимайся. Как что было, так все и стоит, по-прежнему. Что сгодится - себе оставь, а чему надобности не видишь - снеси, раздадим меж братии, по потребности. Йок?».

Последнее слово было несколько просторечивым, но общеупотребительным способом заканчивать разговор, прижившимся в Ооли благодаря своей емкости, позволявшей одновременно подтвердить, что все необходимое было сказано, подчеркнуть удовольствие от приятной беседы, высказать свое уважение к собеседнику и поинтересоваться, не осталось ли какого непонимания и несогласия, тепло попрощаться, выразить надежду на скорую встречу и пожелать доброй удачи. Йок, - кивнул Мичи в ответ, и Палаанке неожиданно изящным для его возраста кувырком нырнул в глубину купальни, в несколько гребков проплыл под водой к противоположному ее краю и взобрался на бортик. До сих пор Мичи, погруженный в печальные свои размышления о конечности человеческой жизни, как-то не особо задумывался о практической стороне вопроса. Что ж, жизнь, судя по всему, продолжалась: уход Онди, как и всякое иное событие, походил на брошенный в воду камешек. Изначальный всплеск, той или иной силы; круги, что разбегаются, расходятся, покуда совсем не угаснут; и вот - словно и не было ничего. Мичи пил жидковатую омму, похрустывал лати, едва ли и замечая вкус: спроси его, подавали сегодня соленые или сладкие - с ответом бы он затруднился. Наевшись, поднялся с широкой деревянной скамьи за общим столом и отправился в келью Онди.

Единственной вещью, которой ему действительно хотелось бы обладать - поскольку всем необходимым для непритязательной повседневной жизни в Библиотеке он и без того с избытком располагал - был сундук старого самадо. Заполучить на память именно его казалось Мичи исключительно верным - нельзя было и представить себе вещи, более походившей на самого Онди. Потертый снаружи и гладкий, изначально лишенный всякой отделки и украшений, сундук запирался каким-то хитрым способом, который старик так и не удосужился показать Мичи. Замков не было; нужно было знать некий секрет. Внутреннее его пространство заполнялось непостижимым количеством отделений, полочек, выдвижных ящичков, съемных коробочек и потайных отсеков. Все эти составляющие могли произвольно менять свое положение: усвоив лежавший в основе принцип, складывать их затем можно было в любом порядке, преобразуя устройство под текущие свои надобности. Таким именно Мичи знал, таким и хотел бы запомнить Онди: подчеркнуто простой снаружи, завораживающе сложный внутри. Таким - подумалось Мичи - ему однажды хотелось бы вырасти самому; для этого, правда, внутреннее свое содержимое будет нужно не раз еще пересматривать, разбирать, перекладывать, пока не удастся все упорядочить, должным образом. «А пока что - он улыбнулся, оценив удачно пришедшее в голову сравнение - я, скорее, как эта моя котомка: и на вид неказистая, мешок-мешком, да и внутри - набитая, чем попало. Хотя и удобно, все же: забросал туда все подряд, на плечо закинул - и все, и в путь!»

Сундук Онди не предполагал, конечно, подобной легкомысленности в обращении. По бокам его располагались четыре толстых медных кольца, по два с каждой стороны, так или иначе позволявших его все-таки переносить, а не только двигать по полу: вещь была сделана на совесть и весила немало. «Вот, только это!» - Мичи указал на сундук заглянувшему в келью Палаанке. Тот кивнул, взялся было за кольцо, приподнял сундук, крякнул и покачал головой: «Однако же, а?» Поставил приподнятый край обратно на пол, огляделся, выбрал из стопки сложенных одеял пару тех, что потолще и потеплее, положил на сундук, поверх крышки. «Зима впереди, Мичи. Поблагодаришь еще!
– объяснил он, предупреждая ожидаемое проявление скромности - Ну, взяли!» Мичи подхватил кольца со своей стороны. Если брать вдвоем, сундук не казался таким уже неподъемным: они довольно бодро вытащили его в галерею и двинулись по кругу, в сторону кельи Мичи. Наконец, и внесли, поставили у дальней стены, прямо посередине, под самым окошком, едва не уничтожив по пути подвернувшийся под ноги легкий письменный столик. «Ну, не буду мешать - попрощался Палаанке - у тебя, тут, похоже, есть, чем заняться!» Он понимающе кивнул и тут же исчез, оставив Мичи наедине с сундуком.

Открыть его удалось далеко не сразу. Разглядывая цельные и ровные плоскости крышки и стенок, Мичи не мог обнаружить ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего запирающий механизм. Ни малейшего намека: даже петли, которыми должна бы крепиться крышка, по видимости, отсутствовали. Мичи хотел было приподнять сундук и обследовать днище, но решил, что мысль неизвестного - и, судя по всему, выдающегося - мастера едва ли пошла бы таким путем. Здесь явно крылась загадка, весьма привлекательная для его пытливого ума, и решению полагалось быть простым и изящным. Мичи сосредоточился на тяжелых кольцах, расположенных по бокам. Те крепились в широкой, утопленной вглубь древесины пластине позеленевшей меди, и оставались последней надеждой - поскольку были единственной сколько-нибудь отдельной, выступающей частью. Мичи с силой потянул на себя одно из них; затем сразу оба. Ничего не произошло. Попытался повернуть кольцо вокруг оси. Оно послушно совершило полный оборот - что, впрочем, никак Мичи не помогло. Так же легко вращались и остальные кольца. Повертев их и так, и эдак, он взялся за те, что располагались с левой стороны, и повернул их одновременно, вначале по направлению движению солнца, затем - в противоположную сторону. По-прежнему безрезультатно. Проделал то же самое с кольцами на другом боку сундука. Наконец, попробовал повернуть их по направлению друг к другу, движением как бы внутрь. Кольца провернулись на пол-оборота и словно бы уперлись в некое сопротивление. Это обнадеживало. Желанный результат принесло обратное движение - изнутри наружу. Кольца прошли те же пол-оборота и застопорились. Приложив чуть большее усилие, Мичи услышал приятный щелчок, и, довольный, попробовал приподнять крышку. Та сидела плотно и открываться не собиралась. Пришлось повторить процедуру с обратной стороны ящика - поворот, остановка, щелчок. Сундук, наконец, был открыт. Прежде, чем пуститься в исследование его содержимого, Мичи захотелось проверить свою догадку. Он опустил крышку, и повернул кольца друг к другу. Послышался знакомый уже щелчок: это движение, как и предполагал он, работало на запирание.

Крышка крепилась в открытом положении, опираясь на тонкие раздвижные опоры. Внутреннее пространство ее заполнено было целой системой кожаных карманов, предназначенных для хранения всякого рода бумаг - каковые там, собственно, и находились. Отложив более близкое знакомство с ними, Мичи нетерпеливо принялся углубляться в содержимое сундука.

Плоская панель цельного дерева, толстая, хоть и довольно легкая, откидывалась вперед; если закрепить ее с помощью встроенной медной опоры, получался своего рода письменный столик. Мичи разложил эту рабочую поверхность, осторожно проверил на прочность и удовлетворенно хмыкнул. Сделано было толково, ладно и крепко. Под откидной столешницей располагался самый верхний уровень, еще одна легчайшая - Мичи и не подозревал о существовании древесины столь удивительного свойства - доска толщиной в четыре сложенных пальца. В ней были выточены различной формы углубления и желобки, заполненные предметами, что, видимо, служили Онди чаще других: по преимуществу, принадлежностями для письма. Нож для очинки грифелей; медные трубочки с винтовым механизмом, что позволяет, по мере расходования, выдвигать плотно сидящий внутри сменный угольный стержень; солидный запас этих самых стержней; несколько баночек с сухим чернильным порошком и маленькая стеклянная чернильница с плотно сидящей крышкой; бронзовая коробочка с перьями для письма; простой длинный нож с костяной рукояткой - для резки бумаги; небольшое увеличительное стекло в тонкой латунной оправе; линейка ладони в две, с полустершимися делениями; кожаный мешочек, где хранились кремень, кресало, трут и моток фитилей, ламповых и свечных. Горстка медных монет, с парой серебряных кошти - здесь же, в одной из выемок: Онди, похоже, получил их в самые последние дни - в благодарность ли за помощь в поисках нужной книги, или же за толковый совет, на которые старик неизменно был щедр и без всякой платы - да так истратить и не успел. Длинные желобки, проходившие по бокам панели, имели специальные углубления; удобно ухватившись за них пальцами, легко было поднять и извлечь наружу все верхнее отделение - что Мичи тотчас же и проделал.