Не придти, конечно же, не могло. Позже, гораздо позже Мичи, приобретя некоторого рода жизненный опыт и способность - а главное, склонность - обобщать свои наблюдения, дорвался до настоящей поэзии, ошеломившей его всецело, так что несколько лет и не читал почти ничего, прозой написанного, пока захватившая его радость открытия не ослабила своих объятий, позволив, более или менее, восстановить подобие равновесия. Тогда же, оглядываясь назад, Мичи смог, наконец, оценить не только правоту старого самадо, но и подлинную красоту его чувств - по поводу чего написал посвященное ушедшему другу стихотворение, общий смысл которого сводился примерно к следующему: «когда ты был рядом, я не умел тебя понять - а теперь уже слишком поздно».

Повторять своих предостережений Онди не стал, считая, с одной стороны, неприемлемой излишнюю настойчивость, а с другой - находя единственно верным предоставить событиям развиваться свободно, не препятствуя их течению. Все для себя решив и заручившись рекомендациями старого самадо, Мичи обратился за именем судьбы в гильдию книжников - и лишь исключительно юный его возраст стал причиной, по которой посвящение было отложено до времени достижения им совершеннолетия. Мастера, с которыми Мичи теперь часто доводилось иметь дела - переписчики и переплетчики, библиотекари и торговцы - не скрывали своего расположения к новичку, и всячески помогали кто советом, а кто и случайным заказом. Однако, в гильдию обыкновенно приходили люди зрелые, вполне сложившиеся - как правило, принимая имя судьбы по завершении второго, а то и третьего круга жизни, так что юный порыв Мичи встречал здесь скорее удивление, нежели одобрение.

Школу Мичи совсем забросил. Ученье и вообще-то давалось ему легко: сведениями совсем уж излишними юные головы в Городе старались не забивать, да и главное назначение школы видели скорее в том, чтобы занять растущее поколение делом сколько-нибудь полезным, тем самым родителям выкроив время, потребное для работы и прочих забот насущных. Задачу воспитания Город брал на себя охотно, все того же общественного согласия и спокойствия ради - справлялся же с ней, как придется, по обстоятельствам. Впитав и усвоив - по внутреннему побуждению, а не из-под палки, как большинство его сверстников - весьма внушительный объем знаний, Мичи больше не находил для себя смысла отсиживать уроки, выслушивая скучное объяснение давно понятных ему вещей. Предпочитая составлять планы своих занятий самостоятельно, он прибегал время от времени к помощи Онди, который с легкостью подбирал ему пару стоящих книг, исчерпывающе и всесторонне рассматривавших тот или иной предмет. Так, один за другим, из чистой любознательности Мичи изучил начальные уровни множества дисциплин - справедливо полагая, что всегда сможет углубить свои познания в случае необходимости. Представ перед школьным советом, дабы объяснить вызывающее свое отсутствие на занятиях, обязательных для всякого юного оолани, он скромно объявил, что считает общее образование завершенным, и предложил возмущенным учителям испытать его, задав любые - в рамках школьного курса - вопросы. Ответы его были столь основательными и глубокими, что преподаватели нехотя вынуждены были признать объем его знаний вполне достаточным для получения грамоты о законченном обучении.

Сложнее, конечно же, вышло с матушкой. Отца своего Мичи в глаза не видывал - что было в Ооли делом довольно обыкновенным - а потому первоначальным своим воспитанием обязан был ей одной. Матушка же не то, чтобы вовсе не одобряла книжного увлечения - кому же не хочется видеть сына толковым и образованным?
– однако же здравый смысл настойчиво ей подсказывал: буквами сыт не будешь. Книжники хоть и пользовались в Городе кое-каким почтением, оставались, по преимуществу, людьми невеликого достатка: много ли, в самом деле, заработаешь перепиской да извлечением, когда столько кругом желающих то же самое делать едва ли не за бесплатно, одного лишь чистого наслаждения прикоснуться к сокрытым в книгах премудростям и красотам ради? Переплетчиком - это еще бы куда ни шло; хоть какое-то будет в руках занятие: не пойдет - так можно переметнуться и к скорнякам. Вот кожевенное-то - оно дело верное: прохудится сапог - тут уж, хочешь-не хочешь, а подлатаешь, а как и совсем уж сносятся башмаки, придется и новой парой обзаводиться, и не денешься никуда. Оттого и при деле всегда сапожник: никому босиком-то шлепать охоты нет, это не книжка, что может ее человек купить - купит, а нет - так и перебьется, и не заметит.

Матушку, к слову сказать, нередко можно было увидеть за чтением и саму, после разных дневных хлопот. Не то, чтоб зачитывалась вовсю - но и совсем уж подобного удовольствия не чуждалась. С некоторых пор, впрочем, застать ее в Городе вообще удавалось редко: убедившись, что Мичи растет ребенком спокойным, вдумчивым, да и позаботиться о себе в состоянии: ни пожара не сделает, ни с голода не помрет - она все чаще соглашалась, словно бы с неохотой, оставлять его в одиночестве - на денек, если требовали того дела. Отсутствовать в Городе нужно ей было часто: делом зрелых лет ее стал крохотный островок, от Кольца далекий, едва ли не полумере вонт. Остров, приобретенный ценою скромных сбережений всей ее жизни - а трудилась она прежде в купеческой лавке простой приказчицей - засажен был ныне, ее стараниями, всевозможными кореньями и плодами. Поставлять их трапезным и закусочным оказалось делом довольно прибыльным: при обыкновенных здешних погодах высаживать зелень заморскую, прихотливую представлялось всякому риском слишком уж неоправданным. Если и занимались этим, то больше, конечно же, для души, да из любопытства, на урожай особенно не надеясь. У матушки, однако же, дело спорилось: неизбывная любовь ее к огородничеству подкреплена была почерпнутыми изо всяких травников сведениями и советами, а потому, что касалось познаний в подобной области - в Ооли ей немного нашлось бы равных. Словом, островок ее процветал - в смысле самом, что ни на есть, прямом. Наняла она себе двух помощников - толкового жилистого дедка и оболтуса здоровенного, даром только умом не вышедшего; всей работы на огороде самой было не переделать, хоть бы даже не разгибаясь и от зари до зари. Эти двое жили себе на островке ладно, с порученным управлялись в срок, просили по кошти в день, с кормежкой и проживанием. Домик в пару комнаток стоял на острове изначально - оставалось, разве что, подновить его, там и сям, да набить сухой водорослью подстилки; большего и не требовалось. Снедь же подсобникам полагалось возить исправно: проживали они здесь, по уговору, почти безвылазно, а уж поесть любили, как следует - одними кореньями не прокормишь. Так или иначе, внимания остров требовал непрестанного: то укрыть нежные ростки от нежданного холода, то напоить их, всякое растение особой его же мерой, то сорную травку выдернуть, а то и добавить в землю какого хитрого порошка - чтобы, значит, росли да крепли. А этим двоим не укажешь - нипочем же сами не сделают, ведь и в голову не придет: как порученное исполнят, так и, знай, сидят себе, рыбу удят.

Приохотить Мичи к делу собственной жизни было, конечно, сокровенной матушкиной мечтой. Таскала она его на остров при всякой возможности; про каждый листок, каждый побег рассказывала любовно и увлеченно. Мичи выслушивал терпеливо, кое-что и запоминал - так, что можно было и вместо себя его отправлять уже, с каким-нибудь поручением - да вот только, похоже, вовсе не перенял той страсти, без которой в деле столь мудреном и переменчивом надеяться было не на что. Разбогатеть, как в начале оно задумывалось, и самой-то матушке толком не удалось: так, сходились концы с концами, да и не более. Скупали ее урожай охотно, цену платили как за товар заморский - то есть, весьма немалую - но ни погода здешняя, ни даже и просто сама земля, если можно так было назвать песок пополам с каменьями, на котором только чудом, да немалым еще трудом удавалось чему-то произрасти, успеху ее начинания не содействовали никак. И все же матушка делом была довольна: как-никак, самой же себе хозяйка, и спину гнет не чужой уже ради выгоды, но всячески пестуя драгоценный свой огородик. Поступали и предложения от дельцов, к островку ее присмотревшихся, и охотно готовых избавить ее от тягот и беспокойства за вознаграждение более, чем приличное. Продавать, однако, милый сердцу клочок земли - вокруг которого, с некоторой поры, вся жизнь ее и вращалась - матушка вовсе и не подумывала, покуда хватало сил.

Мичи же причинял ей беспокойство рода совсем особого - не то, что иные дети. Не пакостничает, в озорстве и шалостях не замечен - знай, сидит, да шуршит все себе страницами. А то, бывает, разложится на полу, щепок да камешков наберет - или битву какую разыгрывает, или хождение к дальним землям. Глянешь - и сердце радуется, но и тревога не отпускает: каково ему в жизни придется, такому-то? Непонятный какой-то весь - как и подступиться, порой, не знаешь. С другими-то сразу понятно все. Растет моряком мальчишка, будто не в люльке качан, а сразу же прямо в лодке - а и не выйдет доброго моряка, так подастся уж в рыбаки, там-то много ума не надо. Или вот, бывает, у иного - чуть подрастет - любое дело в руках-то само и делается, как играючи: что ни дай, всему отыщет пользу да применение; глядь, и лампу починит старую, и петли дверные смажет, чтоб не скрипели - и ведь сам догадается, без намека даже. Так и будет, понятно, мастером - кто уж, как говорится, по золотым делам, а кто - по худым котлам, это жизнь и сама рассудит. А с этим-то делать что? В какое ремесло подтолкнуть, чтоб потом без плошки похлебки-то не остался? Непонятно. Книжки-книжками, а полезному делу учиться-то надо сызмальства. Ведь как будто и не противится, объяснишь - послушает, слова-то поперек не скажет. Что велишь ему, значит - сделает, да уж и в школе не на самом плохом счету. А о чем ни заводишь речь, так и видно - не по нутру же оно ему, то да это. Кроме дурацких книжек своих и знать ничего не хочет: не лежит, мол, душа, и все тут. И читает же все мудреное, заковыристое! Все больше ведь о таком, что ни в руках тебе подержать, ни в горшок покрошить - и вот как тут с ним быть прикажете?

Словом, искреннее матушкино желание поспособствовать становлению Мичи, утверждению его в жизни не достигало желанной цели. Передать ему огородик - так, чтобы Мичи подхватил, перенял, продолжил бы ее дело - с некоторых пор она даже и надеялась: коренья он по-прежнему меж собою едва ли и различал, а с тяпкой в руках выглядел до того нелепо, что всякий раз чуть не вырвать из рук хотелось - оставь, мол, управлюсь уж как-нибудь. Для серьезной помощи вполне хватало ей Деда с Дылдой, как звала она про себя работников; что же касается Мичи, то приставить-то его к работе было легко, да вот только пользы от этого было мало. Заставлять же насильно, требовать подневольно - как известно было матушке по опыту службы в лавке, опротивевшей под конец едва не до тошноты - означало наверняка уж отвадить сына от такого славного занятия, как огородничество; да и от какого хочешь занятия. Время покуда не поджимало - силы в ней от возни с огородиком только будто и прибавлялось, так что полагала она еще меру-другую лет с немалым удовольствием провести на собственном островке; подумывала перебраться и насовсем, когда Мичи вовсе уж подрастет, да и как-то нибудь пристроится. Вздыхала, задумавшись о странном складе его характера и довольно туманном будущем - но всерьез, однако же, не тревожилась: голова-то светлая, как придет пора - глядишь, и определится.