Я заглянул под мраморную столешницу. В нее был хитроумно вделан невидимый со стороны выдвижной стальной ящичек. Он оказался не заперт. Я тронул рычажок сбоку, щелкнул язычок, и ящичек выехал вперед на потайных пружинах, словно лоток кассового аппарата. Внутри оказались несколько дорогих перьевых ручек, фотокарточка Маргарет в серебряной овальной раме, кортик с рукоятью из слоновой кости с золотыми вставками, какие-то письма.

Ага, а вот этот конверт я уже видел. Внутри оказалась карточка с тисненой пентаграммой. К тому времени я уже малость поднаторел в латыни. Крузмарку, оказывается, тоже прислали приглашение на черную мессу.

Я вернул все на места и убрал камеру. Прежде чем уйти, я вымыл бокал в хозяйской уборной и осторожно поставил его на полку рядом с остальными. Сначала я собирался оставить его на столе, чтобы Крузмарку было о чем поразмыслить в понедельник утром, но потом эта идея уже не показалась мне столь привлекательной.

На улице шел дождь. Температура упала сразу на пятнадцать градусов. Я поднял воротник пиджака, перебежал Лексингтон-авеню и нырнул в Центральный вокзал. Из первой же телефонной будки я позвонил Епифании и спросил, когда она будет готова.

— А я всегда не против…

— Это очень заманчиво, котенок, но у нас есть дело. Возьми такси, через полчаса жду тебя в конторе. Сперва поужинаем, а потом на лекцию сходим.

— На какую лекцию?

— Ну, или на проповедь.

— Проповедь?

— Захвати мое пальто из шкафа и смотри, не опаздывай.

Прежде чем спуститься в метро, я нашел газетный ларек, при котором имелся слесарь, и заказал дубликат Нуссбаумова вездехода. Оригинал же я сунул в конверт, заклеил и бросил в почтовый ящик рядом с камерой хранения.

Я доехал по короткой ветке до Таймс-сквер. Снаружи по-прежнему моросило, на мокром тротуаре огненными змеями извивались отражения светофоров и неоновых слов. Я перебегал от козырька к козырьку, стараясь не промокнуть. В барчики и дешевые пассажи набились торговцы наркотиками, проститутки и их сутенеры, жалкие, как мокрые кошки. Я купил себе горсть сигар в магазине на углу и сквозь морось прочел бегущие буквы на фасаде башни «Таймс»: «Столкновения тибетских и китайских войск в Лхасе».

В десять минут седьмого я вошел в контору и увидел Епифанию, сидевшую в кресле из поддельной кожи. Она была в своем потрясающем синем костюме и выглядела просто сногсшибательно. На вкус же и на ощупь…

— А я скучала, — шепнула она, легонько касаясь повязки у меня на левом ухе и выбритой полянки на голове. — Господи, Гарри, что с тобой случилось?

— Ничего. Жив-здоров. Правда, может, подурнел малость.

— Ты с этим шрамом на лбу на Франкенштейна похож.

— Наверно. Я в зеркало теперь стараюсь не смотреть.

— А с губами-то что! Бедный ты мой…

— А нос как?

— Как раньше, картошкой. Только распух немного.

Мы пошли в «Линди». Я сказал Епифании, что если кто-нибудь будет на нас глазеть, остальные решат, что мы какие-нибудь знаменитости. Но никто нами не заинтересовался.

— К тебе этот лейтенант приходил? — спросила Епифания, макая креветку в обложенную льдом мисочку с соусом «коктейль».

— Ага. Порадовал, прямо к завтраку. Ты молодец, что секретаршей назвалась.

— А я талантливая.

— Тебе, вообще, в актрисы надо. Как ты Стерна: за один день два раза.

— Ну у меня же много лиц. И у тебя тоже.

— Это что, вуду?

— Нет, милый, это — закон жизни.

В восемь вечера мы уже ехали парком в сторону центра. Проезжая мимо озера, я спросил Епифанию, почему в тот раз ее община устроила жертвоприношение под открытым небом, а не в хамфо. Она сказала что-то про древесного лоа.

— Лоа?

— Лоа — это духи. Воплощения Бога. Их очень много: рада лоа и петро лоа, добрые и злые. Дамбалла это лоа. Бадэ — лоа ветра. Согбо — лоа молнии. Барон Самеди — хранитель кладбища, бог страсти и земной любви. Папа Легба хранит дома и места собраний, заборы и изгороди. Мэтр Каррефор — страж перекрестков.

— Вот этот, наверно, мой лоа-хранитель, — сказал я.

— Он хранитель колдунов и магов.

Новый храм надежды по Сто сорок четвертой улице некогда был кинотеатром. Над тротуаром навис старый козырек с огромной надписью «Эль Сифр» по всем трем сторонам. Я припарковался неподалеку, взял под руку Епифанию и пошел с ней на яркий свет.

— А зачем тебе Эль Сифр? — спросила Епифания.

— Это он мне снится.

— Сифр?

— Ага. Добрый доктор Цифер.

— Как это?

— А так. Пророк он только раз в неделю. Я его, знаешь, во скольких ролях уже наблюдал? Он как хамелеон.

Епифания сжала мне руку.

— Осторожней, Гарри, пожалуйста, осторожней!

— Да уж постараюсь.

— Не шути с этим! Если все так, как ты говоришь, у него большая власть. Нельзя с ним шутить.

— Ну давай, заходим.

Возле пустой билетерской будки стояла вырезанная по контуру и усиленная картоном фотография Цифера в человеческий рост. Мой клиент в костюме восточного шейха простирал длань, приглашая верующих в храм. Фойе было с помощью гипса и позолоты превращено в подобие пагоды — роскошный интерьер для киношной публики. Только теперь на прилавках вместо воздушной кукурузы, конфет и напитков разместилось полное собрание душеспасительных брошюр.