— Алби, неужели ты не умеешь выполнять письменное деление столбиком? Это же основы основ.

— Я могу это сделать, только не совсем так.

— Значит, ты пишешь четыре, а три переносишь сюда.

— Мы так больше не делаем, ничего никуда не переносим.

— Но это же деление столбиком. В этом и суть деления столбиком!

— А теперь уже нет. Теперь все по-другому.

— Алби, есть только один способ производить деление, причем именно такой.

— А вот и нет!

— Тогда покажи мне! Покажи мне другой, волшебный способ деления…

Ручка зависает над бумагой, затем швыряется на стол.

— А почему бы нам не воспользоваться калькулятором?

И я, к стыду своему, должен признаться, что иногда такие вечера моего репетиторства заканчивались разговором на повышенных тонах и красными глазами; возможно, не иногда, а практически всегда. Однажды Алби даже пробил кулаком дыру в стене своей спальни. Стена, естественно, была не несущей, просто гипсокартонной перегородкой, и тем не менее я испытал самое настоящее потрясение, особенно когда понял, что он мысленно представлял себе мое лицо.

Но я не сложил руки, а продолжал бороться за сына, уж в этом я был уверен. Каждый вечер мы делали уроки, а потом ссорились. Я, насколько мог, пытался утрясти разногласия, а уже позже, в постели, рисовал в воображении мальчика одних лет с Алби, из Китая или Южной Кореи, который, быть может, засиживается допоздна над алгеброй, органической химией, машинными кодами; мальчика, с которым в один прекрасный день моему собственному сыну придется бороться за средства к существованию.

Неуверенное продвижение вперед моего сына сопровождалось дальнейшим охлаждением наших отношений. Тот небольшой физический контакт, который когда-то между нами существовал — я любил его щекотать и держать за руку, — по мере того как наши отношения становились все более натянутыми, постепенно сошел на нет, и я, к своему удивлению, обнаружил, что мне этого отчаянно не хватает, особенно возможности держаться за руки. Я никогда не был горячим поклонником борьбы, поскольку она всегда чревата проломленным черепом и вывихнутым запястьем, но сейчас даже моя рука, лежащая у него на плече, решительно отвергалась, с ворчанием или недовольной гримасой. Теперь двери спальни и ванной комнаты запирались на замок, и, вместо того чтобы по уикэндам приказывать сыну живо отправляться в постель, я говорил «спокойной ночи» и оставлял их вдвоем внизу на диване, голова Алби на коленях у Конни, или наоборот. Всем спокойной ночи! Я сказал: «Спокойной ночи»! Спокойной ночи!

Я собирался с духом, чтобы мужественно встретить вступление сына в отрочество, но пубертатный период грянул, словно дотоле тлевшая гражданская война. Мы постоянно ссорились. Для иллюстрации достаточно одного примера. Я пытался обосновать, почему естественные науки и математика, возможно, сделают его более востребованным специалистом, нежели театр или вообще искусство. Согласен, банальнейшая дискуссия, такие ведутся во многих семьях, но Конни на сей раз была в Лондоне, что придало нашему спору нежелательную остроту.

— Моя точка зрения такова, — сказал я. — Посади среднего человека в комнату, где есть кисти для рисования или камера, предоставь ему сцену, дай карандаш и бумагу, и он непременно чего-нибудь да достигнет. Возможно, это будет неумело, бездарно, непрофессионально либо, наоборот, обнаружит некий потенциал, но любой, буквально каждый, может сварганить картинку, или стишок, или фото, или нечто в этом роде. Но посади этого человека в комнату с центрифугой, лабораторным оборудованием и химикатами — и он не произведет ничего, ничего стоящего, ну разве что… куличики из песка. И все потому, что наука основана на методологии, она требует рвения, прилежания и усердной учебы. Она гораздо сложнее. Просто сложнее. Факт есть факт.

— По-твоему выходит, что если ты ученый, то, значит, и самый умный? Умнее других?

— В моей области — да! А по-другому и быть не может! Вот для чего я и учился, вот для чего десять лет ночами сидел над книгами. Чтобы быть лучшим в своем деле.

— Значит, если я брошу учить предмет, который ненавижу и который решительно не понимаю, ты будешь обо мне хуже думать?

— Я буду думать, что ты не проявил надлежащего упорства. Я буду думать, что ты слишком рано сдался.

— Ты будешь думать, что я выбрал более легкий путь?

— Может быть…

— Типа струсил…

— Я так не говорил. Почему ты передергиваешь мои слова?..

— Делая то, что хорошо получается у меня, а не то, что хорошо получается у тебя?

— Нет, делая то, что легко, а не то, что тяжело. Ведь так приятно решать сложные задачи, включать голову, напрягать мозги.

— Выходит, то, что могу делать я, может делать любой? Типа тут нет ничего особенного.

— Возможно, и есть, что отнюдь не означает, будто ты сумеешь заработать этим на жизнь. Успех приходит к тем, кто усердно работает и не боится трудностей. А я хочу, чтобы ты стал успешным.