Беда пришла утром. Он зря уверял себя, что никому нет дела до его разоренной зональной станции. И зря полагал, что немцы считают этот дальний уголок симферопольской окраины безлюдным. Они постучались, когда Светличный кипятил для своего таинственного жильца чай. Два офицера из полевой жандармерии. Один по-русски говорил неплохо. Оглядев помещение, он спросил:

— Кто вы такой?

Второй офицер осматривал каждый уголок запущенной, с

осыпающейся штукатуркой комнаты. Был недоволен, что она заставлена непонятной рухлядью: дырявыми бадейками, треснувшими горшками, полуобгоревшими ящиками с разновесом гирь.

— Почему такой ка-вар-дак? — спросил первый офицер, с отвращением отодвигая носком сапога торчавшую под ногами бадейку.

— Здесь была зональная станция, — ответил Светличный. — Я — специалист по садоводству. Эта старая женщина — моя мать.

— Я вас не спрашивал, что здесь было! —недовольно прокричал немец. — Я вас спрашивал, что вы тут делаете?

— Нам некуда деться, я — больной человек...

— Туберкулез? — с брезгливостью спросил второй немец, разглядывавший альбом с видами Крыма, который он достал с тощей книжной полки.

— Нет, не туберкулез, — ответил Светличный: — деком-пенсированный порок сердца.

— Мы не любим больных! — сердито проговорил первый немец и тоже заглянул в альбом. — Мы не любим больных, — повторил он, раздражаясь, — от них идет по свету вонь.

Он опустился на стул и стал перелистывать альбом, тыча время от времени в какой-нибудь снимок и вопросительно взглядывая на Светличного. Тот отвечал: «Водопад Учан-Су, по дороге на Ай-Петри» или «Дворец эмира Бухарского в Ялте». Второму немцу понравилось ущелье Уч-Кош. Помня о жильце, Светличный заставлял себя плавно рассказывать о крутой и заросшей столетним сосновым лесом дороге, уходящей к Романовскому заповеднику, о живописном каньоне в тех краях.

Офицеры заговорили между собой по-немецки, и один сказал, что этот домик никуда не годится. Он несколько раз повторил: «Шайзе, шайзе!» Его попутчик сказал, что они, пожалуй, не зря заинтересовались этим домом — у хозяина подозрительная физиономия. Продолжая перелистывать альбом, второй офицер, видно, рассчитывал найти что-то еще, помимо

крымских видов. «Жилец?» — подумал Светличный. Но пока не сказано было ни одного слова о нем, не сделано ни одной} намека. Не выдал бы испуг, бледность или, наоборот, краска на его лице... Первый офицер наконец приказал:

— Поедете с нами.

Их машина стояла за мостиком через ручей, уносивший весенние воды к Салгиру. Посадив Светличного рядом jc шофером, оба офицера закурили по итальянской сигаре. Дорога, на которой Светличный не бывал с начала войны, показалась ему пустынной, захламленной. Лес около шоссе немцы вырубили; виднелись укрытые в скалах огневые точки, на перекрестках прогуливались патрули. Встретился вооруженный обоз, промчалась машина с дровами; прижался к краю шоссе, давая себя обогнать, удручавший своей таинственностью грузовик.

«Немножко дрейфят», — подумал про офицеров Светличный.

Они озирались по сторонам, вглядывались в вершины гор; один глотнул какой-то жидкости из фляги: по запаху — дешевый ром.

«Прочитали или нет?» — подумал еще Светличный, когда на одном повороте с отвесной скалы глянула на них свежая надпись: «Смерть немецким оккупантам». Сделанная красной краской поверх фамилий туристов и дат посещения ими Крыма, надпись охватывала по ширине всю скалу—от одного торчавшего из-под камней корня сосны до другого.

Немцы, понимал Светличный, везут его куда-то далеко. Не в Ялту ли? Показались Долосы. Минуты через две покажется поворот. В этом месте останавливались всегда туристские машины; отсюда пассажиры отправлялись смотреть Уч-Кош. «Где-то тут крутая тропка, закрытая от глаз соснами. Где-то тут...» — повторял Светличный мысленно, стараясь понять, заперта ли дверца кабины.

— Это и есть знаменитое ущелье Уч-Кош; — сказал он, протянув как бы для указания руку и, прежде чем они успели его задержать, дернул ручку и бросился в просвет сосен так, как бросаются в море.

Выстрелы прозвучали не сразу. Видимо, шоферу понадобилось время, чтобы остановить машину. Светличный бежал вниз, потом перемахнул через речку и стал карабкаться вверх. Прошлогодняя листва буков и дубов тормозила его движения, но, не зная и не думая о том, что он будет делать после, Светличный, тот самый Светличный, которому бывало трудно преодолевать невидимый глазу подъем Салгирной улицы, теперь бежал в гору — не поднимался, а бежал, поддерживая рукой сердце.