Однако за неделю до этого в Рим пришли вести, что Агриппа, скорее, чем ожидалось, управившись с беспорядками на границе, вернулся в Италию и в настоящий момент находился в Брундизии, откуда намеревался проследовать на нашу виллу в Путеолах, где я должна была встретить его.

Но я его не встретила. Несмотря на неудовольствие моего отца, я решила присоединиться к мужу через неделю после его возвращения, после того, как он хорошо отдохнет с дороги.

Когда я упомянула об этом отцу, он холодно взглянул на меня и сказал:

— Насколько я понимаю, ты желаешь быть на пиру, который устраивает Гракх.

— Да, — ответила я. — Я на нем буду почетной гостьей, да и отказываться от приглашения так поздно просто неприлично.

— Вспомни о своем долге перед мужем, — сказал он.

— И перед тобой, и перед твоим делом, и перед Римом.

— Эти молодые люди, с которыми ты проводишь время, — тебе не приходило в голову сравнить их поведение с поведением твоего мужа и его друзей? — спросил он.

— Эти молодые люди — мои друзья. И можешь не сомневаться: когда я состарюсь, они тоже не останутся молодыми.

Он слабо улыбнулся и сказал:

— Ты права — как я мог забыть. Мы все стареем, и все когда–то были молоды… Я объясню твоему мужу, что неотложные дела задерживают тебя в Риме. Но ты должна обязательно приехать к нему через неделю.

— Непременно — через неделю я буду у него.

Вот как получилось, что я не поехала к мужу на юг, а оказалась на пиру у Семпрония Гракха, который и вправду оставался самым знаменательным событием в Риме в продолжение нескольких лет, но по причинам, которые тогда никто не мог предугадать.

На нем не было ни ручных слонов для перевозки гостей с места на место, ни каких других чудес, о которых ходили слухи по всему городу; просто это было грандиозное пиршество в присутствии более сотни гостей, которым прислуживало почти такое же количество слуг и которых развлекала несметная толпа музыкантов и танцоров. Мы ели, пили и много смеялись; мы наблюдали за танцорами и танцовщицами и даже пускались в пляс вместе с ними, к их большому удовольствию и смущению. Под нежные звуки арф, свирелей и тамбуринов мы прогуливались по саду, где им вторил плеск фонтанов, и отблески факелов плясали на поверхности воды в замысловатом танце, недоступном простым смертным.

В конце вечера должно было состояться особое представление, подготовленное музыкантами и танцорами, а поэт Овидий собирался прочитать свое новое стихотворение, специально написанное в мою честь по этому случаю. Семпроний Гракх приказал соорудить для меня специальный трон из черного дерева, который был установлен на небольшом возвышении в саду, чтобы все гости могли (как сказал Гракх с извечной своей иронией) воздать мне должное…

Я восседала на троне, сверху вниз глядя на остальных гостей; поднявшийся легкий ветерок шелестел листвой платанов и кипарисов и нежно, словно ласкаясь, касался моей шелковой туники. Танцоры продолжали свои пляски, и их умащенные тела тускло блестели в свете факелов. Мне вспомнились Илий и Лесбос, где я была более чем смертной. На траве возле моего трона расположился Семпроний; и я была счастлива, как никогда раньше, и снова была самой собой.

Согбенная фигура человека, что стоял неподалеку и отвешивал поклоны, пытаясь привлечь мое внимание, вывела меня из этого состояния блаженства; я узнала в нем слугу из дома отца и сделала ему знак обождать, пока не закончится выступление танцоров.

После окончания танца, награжденного вялыми аплодисментами, я приказала рабу приблизиться.

— Что мой отец хочет от меня? — спросила я.

— Я Приск, — представился он. — Твой муж… он болен. Твой отец через час выезжает в Путеолы и просит тебя поехать с ним.

— Неужели это так серьезно?

Приск кивнул.

— Твой отец едет сегодня в ночь. Он очень обеспокоен.

Я отвернулась от него, ища глазами своих друзей, которые весело и беспечно бродили по газонам в саду Семпрония Гракха. Их смех, звучавший даже изысканнее и нежнее, чем музыка, под которую ритмично двигались танцоры, долетал до моих ушей вместе с дуновением теплого весеннего ветра.

— Возвращайся домой. Скажи моему отцу, что я скоро уйду отсюда и вернусь к мужу в своей повозке, так что пусть он меня не ждет.

Приск продолжал топтаться на месте и не уходил.

— Говори, — приказала я.

— Твой отец желает, чтобы ты вернулась со мной.

— Скажи моему отцу, что я всегда выполняла свой долг перед мужем. Я сейчас занята — ступай прочь. Я приеду к нему позже.

Приск удалился, а я начала было рассказывать Семпронию Гракху о полученной мной новости, но тут передо мной предстал Овидий и начал читать свое стихотворение, посвященное мне; я не могла его прерывать.

Когда–то я знала его наизусть, но теперь не могу вспомнить из него ни слова. Странно — то были замечательные стихи. Насколько мне известно, Овидий так никогда и не включил его ни в один из своих сборников; он объяснял это тем, что стихотворение принадлежит одной лишь мне, и никому более.