Первый был Тиберий, пасынок императора и римский консул, а второй — император Октавий Цезарь собственной персоной.

Когда они вошли в ложу, все присутствующие поднялись; император улыбнулся, кивком поприветствовал нас и пригласил занять свои места. Сам он уселся рядом с дочерью, в то время как Тиберий (молодой человек с мрачным лицом, на котором читалось неудовольствие его вынужденным присутствием здесь) сел поодаль от всех остальных и за все время ни с кем не перемолвился ни словом. Некоторое время император и Юлия тихо беседовали, сдвинув головы; затем он бросил на меня быстрый взгляд и сказал что–то Юлии, которая, улыбнувшись, согласно кивнула головой и подозвала меня к себе.

Я подошел, Юлия представила меня своему отцу.

— Очень рад познакомиться с тобой, — сказал император. Лицо у него было усталое и все изборождено морщинами, светлые волосы тронуты сединой, но при этом взгляд ясный, проницательный и живой.

— Мой друг Гораций упоминал о твоих сочинениях.

— Я надеюсь, благосклонно, — сказал я. — Ведь я не могу претендовать на его лавры. Боюсь, моя муза гораздо скромнее и обыденнее.

Он кивнул:

— Мы все подчиняемся той музе, что выбрала нас… Кто твои фавориты на сегодня?

— Кто–кто? — переспросил я тупо.

— В соревнованиях колесниц кто твой любимый возница?

— Господин, — ответил я, — должен признаться, я хожу на скачки скорее ради приятного общества, чем ради лошадей, посему я в них совершенно несведущ.

— А, тогда ставки тебя не интересуют, — сказал он, как мне показалось, несколько разочарованно.

— Ну почему же, интересуют — на все, кроме лошадей, — ответил я.

Он снова кивнул и, чуть заметно улыбнувшись, повернулся к кому–то у себя за спиной:

— На кого ты ставишь в первую очередь?

Но тот, к кому он обратился, не успел ему ответить: в дальнем конце скакового круга открылись ворота, и под звуки труб на арене появилась процессия, возглавляемая Юлом Антонием — претором, на средства которого и были устроены игры. Он был облачен в алую тунику, поверх которой была надета тога с пурпурной каймой; в правой руке он держал жезл из слоновой кости с сидящим на нем золотым орлом, готовым, казалось, в любую минуту с него сорваться; голову претора венчал золотой лавровый венок. Должен признаться, что восседая на своей колеснице, запряженной великолепной белой лошадью, он производил весьма внушительное впечатление, даже при взгляде издалека, оттуда, где я сидел.

Процессия медленно двинулась по кругу. Вслед за Юлом Антонием двигались церемониальные жрецы, которые сопровождали статуи, представлявшиеся несведущим людям буквальным воплощением богов; за ними появились участники состязаний во всем великолепии своих белых, красных, зеленых и голубых одежд; и замыкала процессию шумная ватага танцоров, мимов и шутов, которые скакали и кувыркались на арене, пока жрецы переносили статуи на возвышение в центре, вокруг которого должны были происходить гонки.

И вот наконец вся кавалькада приблизилась к императорской ложе. Юл Антоний остановил колесницу, поприветствовал императора и объявил, что игры посвящаются его дню рождению. Должен сказать, я не без любопытства приглядывался к Юлу. Он необычайно хорош собой — мускулистые загорелые руки, смуглое, с несколько крупноватыми чертами лицо, ослепительно белые зубы и вьющиеся черные волосы. Говорят, он вылитый отец, только менее склонный к полноте.

После завершения ритуала посвящения Юл Антоний подошел вплотную к ложе и сказал, обращаясь к императору:

— Я присоединюсь к вам позже, как только разделаюсь с делами на старте.

Император согласно кивнул; на лице его было написано удовольствие.

— Антоний хорошо знает и лошадей и возниц. К нему стоит прислушаться, если хочешь хоть немного разбираться в гонках на колесницах, — сказал он, обернувшись ко мне.

Вынужден тебе признаться, мой дорогой Секст, что нравы великих мира сего вне моего понимания: самый могущественный человек на свете император Октавий Цезарь в этот момент, казалось бы, ничем, кроме предстоящего развлечения, больше не интересовался; с сыном человека, которого он победил в войне и заставил покончить с собой, он держался очень естественно, тепло и дружелюбно; со мной говорил так, как будто мы оба были самыми обычными гражданами. Помнится, у меня даже было промелькнула мысль о поэме, но так же быстро я отринул ее. Гораций, без сомнения, написал бы что–нибудь в подобном роде, но мне (нам) это как–то не с руки.

Юл Антоний ушел в дальний конец арены и скоро появился за загородкой над стартовым барьером. Толпа взревела, Юл Антоний сделал знак рукой и, взглянув вниз на выстроившиеся в ряд колесницы, взмахнул белым платком; служители опустили барьер, и окутанные облаком пыли колесницы сорвались с места.

Я украдкой бросил взгляд на императора и с удивлением обнаружил, что он, похоже, потерял всякий интерес к развертывающемуся зрелищу, не успело оно начаться. Он, заметив мой вопросительный взгляд, объяснил: