Он взял письмо из моих рук и долгое время сидел, неподвижно уставившись в одну точку. Я наблюдал за его лицом, прислушиваясь к глухому стуку дождя по соломе, покрывающей крышу лачуги.

— Не такой уж это и великий дар, — заметил Антоний. — Нынче, когда мы пришли к соглашению, он мне без пользы. Теперь мы вместе, и я не могу доверять ему. Такого рода тайна ни к чему ни тебе, ни мне.

Он указал на письмо:

— Он послал мне его, как только я присоединился к Лепиду в Авиньоне. Должен признаться, я поначалу было соблазнился, но потом решил обождать и посмотреть, чем закончится наша с тобой встреча.

Октавий согласно кивнул.

— Итак, включить его в списки? — спросил Антоний.

Октавий отрицательно покачал головой.

— Нет, — сказал он глухим голосом.

— Тебе следует привыкнуть к подобным вещам, — нетерпеливо воскликнул Антоний. — Он представляет для нас угрозу, если не сейчас, то в будущем. Я вношу его в списки.

— Нет, — повторил Октавий, не повышая голоса, но звук его наполнил всю комнату.

Он впился взглядом в Антония — в глазах его пылало синее пламя.

— Он не будет подвергнут проскрипции.

Затем он отвернулся, и взгляд его потух.

— Об этом не может быть и речи, — прошептал он.

Затем, помолчав, обратился ко мне:

— Ты напишешь Сальвидиену письмо, в котором уведомишь его, что отныне он не является командующим моими армиями, не состоит у меня на службе и, — он на мгновение замялся, — больше мне не друг.

Я так больше и не взглянул на письмо — в том не было нужды: слова его навечно запечатлелись в моей памяти; с тех пор прошло более двадцати пяти лет, но они по–прежнему тревожат меня, как застарелая рана. Передаю тебе содержание письма слово в слово:

«Квинт Сальвидиен Руф приветствует Марка Антония. Под моим началом имеются три легиона римских воинов, но я вынужден оставаться в бездействии, в то время как Децим Брут Альбин собирает силы для преследования тебя и твоих армий. Сенат предал Октавия Цезаря, который возвращается в Рим с пустыми руками. Я потерял веру как в него, так и в наше будущее. Только в тебе я вижу достаточно мужества и воли, чтобы покарать убийц Юлия Цезаря и избавить Рим от тирании аристократии. По всему этому я готов отдать в твое распоряжение мои легионы при условии, что ты согласишься предоставить мне равное с тобой право командовать ими и обязуешься продолжать дело, которому я посвятил себя вместе с Октавием Цезарем и которое пало жертвой игры честолюбий и политики уступок. Я готов присоединиться к тебе в Авиньоне».

Глубоко опечаленный, я сел за письмо к тому, кого мы считали за брата. Децим Карфулен, который сражался бок о бок с Сальвидиеном при Мутине, взялся доставить письмо по назначению. С его собственных слов я и передаю тебе, как все было.

Сальвидиен, до которого уже дошли слухи о миссии Карфулена, в одиночестве дожидался его в своем шатре. По словам Карфулена, он был спокоен, но очень бледен. Он только что побрился и, как того требовал, обычай, уложил свежесбритую бороду в небольшой серебряный ларец, стоящий на столе.

— Вот я и покончил с отрочеством, — сказал Сальвидиен, указывая на открытый ларец. — А теперь я готов выслушать твое послание.

Карфулен, растроганный до глубины души, молча протянул ему письмо. Сальвидиен прочитал его, оставаясь на ногах, потом покачал головой и сел за стол лицом к Карфулену.

— Ты желаешь послать ответ? — нарушил тишину Карфулен.

— Нет, — ответил Сальвидиен и затем добавил: — Вот мой ответ.

Медленно, но без тени колебаний он вытащил из–под складок тоги кинжал и со всей силой вонзил его себе в грудь на глазах у Карфулена. Тот бросился было к нему, но Сальвидиен остановил его движением руки. Затем низким голосом, с небольшим придыханием, проговорил:

— Передай Октавию, что, если я не могу быть ему другом при жизни, я буду им в смерти.

Он оставался сидеть за столом, пока глаза его не заволоклись туманом и он не рухнул на землю.

XIII

Письмо: аноним — Марку Туллию Цицерону в Рим (43 год до Р. Х.)

Тот, кому дороги твой мир и спокойствие, коими ты наслаждаешься в своем уединении, призывает тебя немедленно покинуть страну, которую ты любишь. Твоей жизни грозит неумолимая смертельная опасность, если ты хоть на миг задержишься в Италии. Жестокая неизбежность зачастую вынуждает нас идти наперекор нашим более человеколюбивым природным наклонностям. Действуй без промедления.

XIV

Тит Ливий: «Римская история», отрывки (13 год после Р. Х.)

Марк Цицерон незадолго до прибытия триумвиров покинул город, вполне обоснованно полагая, что у него не меньше оснований опасаться преследований Антония, чем Кассию и Бруту — мести Октавия Цезаря. Сначала он укрылся на своей вилле в Тускуле, а затем через всю страну бежал на другую свою виллу в Формии с намерением сесть на корабль в Гаете. Он предпринял несколько попыток к отплытию, но каждый раз был вынужден возвращаться назад из–за неблагоприятных ветров; все это время море было неспокойно, и, не в силах больше выносить качки и устав от постоянного страха за свою жизнь, он вернулся на свою виллу на холме, чуть более мили от моря.