Октавий сказал:

— Если браться за дело, то надо начинать не откладывая.

После этого мы устроились на ночлег, завернувшись, как простые солдаты, в одеяла на глиняном полу. По уговору никто из нас не должен был вступать в контакт со своими армиями, пока все детали соглашения не будут улажены.

Ты сам знаешь, дорогой Ливий, сколько всего было сказано и написано об этих проскрипциях, как в осуждение, так и в похвалу; и действительно, проведение их сопровождалось довольно серьезными злоупотреблениями. Антоний и Лепид беспрестанно добавляли все новые имена в списки, и некоторые из солдат воспользовались неразберихой, чтобы свести собственные счеты, а заодно и обогатиться. Но этого и следовало ожидать — в делах, где замешаны сильные чувства, будь то любовь или ненависть, эксцессы неизбежны.

Однако меня всегда удивляло, почему после того, как утихнут страсти, люди начинают задаваться вопросами, правильными ли были принятые меры или нет. Мне кажется, что как одобрение их, так и порицание в равной степени неправомерны, ибо те, кто выносит эти суждения, делают это отнюдь не из стремления отделить добро от зла, а скорее из протеста против безжалостной неизбежности или, наоборот, по причине полного принятия ее. А неизбежность — это то, что было, то есть прошлое.

Мы проспали всю ночь и поднялись до рассвета — и теперь, мой друг, я наконец подошел к рассказу о тех печальных событиях, о которых я упомянул в начале письма. Возможно, именно желание отдалить этот момент и было истинной причиной моего философствования, за что, я надеюсь, ты меня простишь.

После проскрипций триумвирам оставалось прийти к соглашению относительно устройства дел в Риме на ближайшие пять лет. Уже было обговорено, что Октавий откажется от консульства, недавно полученного им от сената, ибо по своему положению каждый из триумвиров уже обладал консульскими полномочиями, поэтому представлялось более благоразумным вменить сенаторские обязанности их помощникам, укрепив, таким образом, свое влияние в сенате и дав триумвирам возможность полностью сосредоточиться на выполнении военных задач. Итак, второй день был посвящен выбору десяти консулов для управления городом в течение последующих пяти лет, а также разделу имеющихся в наличии легионов между триумвирами.

Мы позавтракали грубым хлебом и финиками; Антоний жаловался на скудость пищи; по–прежнему шел дождь. К полудню армии были поделены; Октавий получил еще три легиона в дополнение к уже имевшимся у нас одиннадцати. После полудня мы приступили к выбору консулов.

Как ты сам понимаешь, это были очень важные переговоры; всем было ясно, хотя открыто об этом и не говорилось, что, несмотря на достигнутые соглашения, различия в целях, преследуемых Марком Антонием и Октавием Цезарем, оставались весьма существенными. Консулы должны были представлять интересы триумвиров, как всех вместе, так и каждого в отдельности, поэтому было необходимо отобрать тех людей, которым мы могли доверять и в то же самое время приемлемых для другой стороны. Можешь представить себе, насколько деликатное было это дело; солнце уже клонилось к закату, а мы только подошли к четвертому году.

И тут Октавий назвал имя Сальвидиена Руфа.

Я не сомневаюсь, что тебе, как и всем нам, приходилось переживать то загадочное ощущение предвидения — краткий миг, когда, совершенно необъяснимо для себя самого, под влиянием случайного слова, едва заметного движения век — да чего угодно — вдруг приоткрывается завеса и сквозь пелену времени тебе является видение, которому нет имени. Я не религиозный человек, но порой почти готов поверить, что боги действительно говорят с нами, но, лишь застигнутые врасплох, мы слышим их голоса.

— Сальвидиен Руф, — сказал Октавий, и в этот момент я почувствовал, как что–то внутри у меня оборвалось: такое ощущение бывает, когда падаешь с большой высоты.

На мгновение Антоний застыл без движения, затем зевнул и сказал лениво:

— Сальвидиен Руф… Ты уверен?

— Вполне, — ответил Октавий. — У тебя не должно быть возражений против его кандидатуры. Если бы я не оставил на него мои легионы перед отбытием сюда, он был бы сейчас здесь со мной. — А затем сухо добавил: — Ты конечно же помнишь, как хорошо он сражался против тебя при Мутине.

Антоний ухмыльнулся:

— Да, я помню. Ему придется ждать целых четыре года… Тебе не кажется, что к тому времени его терпение может истощиться?

— Он понадобится нам в борьбе с Кассием и Брутом, — терпеливо объяснил Октавий. — И Секстом Помпеем. Если мы выдержим все эти битвы, то он вполне заслуживает такой чести.

Антоний долго смотрел на него насмешливым взглядом; затем кивнул головой, будто решившись на что–то.

— Хорошо, — произнес он, — будь по–твоему: отдаю его тебе — решай, для чего он больше подходит — для консульства или для проскрипционных списков.

— Я не понимаю твоей шутки, — сказал Октавий.

— А это вовсе не шутка.

Антоний прищелкнул пальцами, и один из помощников передал ему свиток. Антоний небрежно бросил его на стол перед Октавием.

— Он весь твой.

Октавий взял свиток, развернул его и стал читать. На лице его не дрогнул ни один мускул. Читал он долго; наконец, закончив, протянул свиток мне.

— Это почерк Сальвидиена? — тихо спросил он.

Я прочел письмо и произнес как во сне:

— Да, это почерк Сальвидиена.