— Ну, чо ты неволишься? — спрашивал его Старец.

— Вязнем! — коротко отвечал атаман. — Долго плывем! Нам бы уж пора назад выгребать, а мы еще и до Сибирь-город а не доплыли. Ударят морозы, что делать станем? Тут ведь уже и не лес, а болота какие-то пошли. Может, назад повернуть?

— По Максиму Яковлевичу соскучал? По господам Строгановым? — съязвил Старец. — Оне тебя дожидаются!

— Да где ж этот Сибирь-город? Где войско?

— Я тебе верно говорю! И сам рассуди: у Алея, что за Камнем, вой все самолучшие, молодые, конные... Откуда они пришли? Где их проживание? Где юрты, где табуны? Ась? Откуда они приходят?

— То-то и оно... — вздыхал Ермак.

— А я тебе и скажу: Алеева дружина сильная, но не все войско! Тамо лучшие вой, а большая часть здесь! Я не зря на Русь побежал. Слух пошел: Кучумка всех мужчин, и воинских, и черных мужиков, разных званий и языков, собирает, чтобы на Русь идти. Гдей-то оне стоят?

— Языка надоть! — вздыхал Ермак.

— Сумлеваться не нужно! — ворчал Старец. — Ты — воин Христов, а сумлеваешься! В Царствие Божие на коне въехать желаешь? Без трудов, без муки?

— Казаки в шатании, — вздыхал Черкас. — И эти иноземные, шут бы их побрал. По первости-то в испуге были, как мы их ночью на струги сгребли, а сейчас пыхтеть начинают, а воровские на них посматривают да россказни их про привольное житье в польской Украине слушают.

— Ну, отсюда до польской Украины далеко. Не добежать... — усмехался Ермак. И чувствовал, что не сегодня-завтра полыхнет на стругах заполошный, бестолковый, и тем страшный, голутвенный бунт. Завопят: «Измена! Куды идем?» — и, чем это кончится, неведомо.

Вскоре на стоянках уже в открытую говорили: «Куда и зачем идем? Не лучше ли, назад вернувшись, тряхнуть Строгановых и с добычей вернуться на Яик?»

Ермак понимал, что, если ничего не изменится, бунта не миновать. Однажды вечером он так и сказал Черкасу:

— Ежели никакой перемены не будет, завтра казачня взбунтуется!

— Какая перемена? В местах этих леших, кроме как на чудо, надеяться не на что! — вздохнул Черкас.

— Вот и надейтесь! — сказал Старец. — Явит Господь чудо! Явит!

На утренней заре, стронувшись от места ночевки, еще не растянувшись по реке, струги вдруг затабанили веслами, спутались... Казаки бросали бабайки, тянули с голов шапки, крестились.

На высоком берегу, ярко освещенный солнцем, на высоте такой, что шапка валилась, стоял Николай Угодник. Издалека были видны его белая крещатая епитрахиль и перевязь.

— Братцы! — истошно крикнул кто-то. — Он нас благословляет!

Вздох восторга пронесся по стругам. Казаки начали причаливать к берегу, карабкаться на крутой склон.

— Стойте! Стойте! — кричали атаманы. Но казаки лезли, никого не слушая.

Николай на круче исчез. Но первые, кто поднялся наверх, обнаружили небольшую икону с его изображением. Благоговейно приняв ее в снятый кафтан, казаки спустились назад. Тут же решено было поставить крест, чтобы потом срубить часовню, а может быть, и церковь...

Установкой креста верховодил Старец. Ермак тоже поднялся к тому месту, где совершилось чудо.

С арбалетом наготове обошел все место вокруг на несколько саженей и обнаружил землянку. Толкнул скрипучую дверь. Это был обычный скит — схорон. В углу аналой, у стены домовина — гроб, в котором спал отшельник. Ермак рассмотрел несколько икон у аналоя — одной не было, на бревенчатой стене светлело пятно... Ермак вышел наверх из землянки. Разглядел заброшенный огород и несколько берез с ободранной недавно корой. Кора была срезана длинными широкими полосами, в ширину перевязи и епитрахили...

У свежесрубленного трехсаженного креста отслужили молебен и двинулись вперед после обеда.

На всех стругах разговоры шли только о явленном чуде.

— Стало быть, грести надоть и не сумлеваться! — сказал Ермаку одноглазый голутвенный казак, точно это Ермак уговаривал его повернуть обратно.

Ермак ухмыльнулся. И спустя дня два сказал обиняком Старцу:

— А до чего ж ты у нас на Николая Угодника похож. Прямо вылитый.

— Я — человек Божий! — не сморгнув, ответствовал Старец. — Потому и образ Божьего угодника имею! Не то что вы — вахлаки и басурмане!

Через день шедшие берегом казаки поймали Кучумова баскака. Он спешил с донесением из Кашлыка-Сибири в Епанчин-городок, да вот — не успел.

Татарин был настоящий — воинский. В шлеме, кольчуге, на сытом коне. Звался Таузаком.

Ермак допрашивал его сам. Поначалу было позвал толмача, но толмач путался, вопросы перевирал, и атаман не стерпел, к великому удивлению татарина заговорив на его языке.

Толку с Таузака было мало. Но дорогу он рассказал относительно верно. По его словам выходило, что до Кашлыка, так называл он город Сибирь, плыть еще недели две.