Странные люди, именующие себя «казаки», вопреки своей ужасающей внешности оказались людьми добрыми. Они, войдя в поселение, никого не грабили, не убили. Когда сначала пожилые женщины, а потом и помоложе рискнули вернуться к юртам, чтобы подоить кобылиц и прихватить кое-что из еды для детишек, их никто не тронул.

Наоборот, казаки помогали им загонять скотину, таскали из реки ведрами воду в поилки, а когда в крепость стали возвращаться ребятишки, потащили из своих бочонков какие-то неведомые лакомства — черные как уголь и твердые куски, которые посыпали солью и ели.

Давали многим женщинам соль. Брали осмелевших детишек на руки. Пленных, которых они захватили, держали несвязанными. Кормили тем же, что ели сами. Никого не били, не пытали.

В туринском городке Епанчи жили разные люди. В основном — вогуличи. С ними разговаривали через толмачей, а с дружинниками-татарами говорили на ломаном, но понятном тобольским татарам языке. На нем некоторые говорили и между собой.

Переночевав в городище, казаки снялись с якорей и поплыли вниз по течению.

Епанча вернулся в брошенное становище. Он расспросил всех, кто оставался в городке или вернулся, когда еще здесь были казаки, что это был за набег и кто были эти люди.

Все опрошенные сходились во мнении, что это никак набегом назвать нельзя. Потому что казаки по юртам не шарили, а меха, которые в малом количестве с собою увезли, обменяли на топоры, ножи, соль и материю. Детишки до сих пор, как величайшую драгоценность, прятали полученные ими от казаков черные сухари, вспоминали еду, дотоле им неведомую, — хлеб.

Епанча снарядил гонца в Сибирь-Кашлык с донесением, что казаки были и проплыли мимо такими большими силами, что остановить их было невозможно...

Толковали и на стругах: что-де это было? Самые заполошные предполагали, что это и был Сибирь-город!

— Да вы чо?! — возражали другие. — Сибирь-город в богачестве стоит. С золота, сказывают, пьют, па серебре едят. Мягкой рухляди — горы, а тут — нищета голимая. Одну рыбу свою квашеную жамкают и про хлеб не слыхивали. А еще, сказывали, в Сибире-городе татары стоят, а это разве татары?

— А кто их знает, какие они, тутошние татары, есть? — сомневались третьи. — На Руси все иные языки — татары! И нас-то, казаков, татарами числят, а кто их знает, какие они, татары? Вот у нас на стругах побраты иноземные стрелки, дак для нас — все латиняне, а нонь примечаем — они все разные: все разных языков и даже веры разной!

Толковать было много досуга — потому что ни сел, ни погостов, ни деревень,, ни стойбищ на берегах не оказывалось. Реки становились все полноводнее и шире. Первоначально скалистые, неприступные берега сменились тайгою, а теперь стали перемежаться с болотистыми низинами, но ни населения, ни стад видно не было.

Столкнулись раз со зверьми диковинными — малыми и рогатыми — оленями. Литваки да степняки дивились — разве олени такие? А те, кто у Строгановых служил, да и Старец, говорили, что, мол, олени это и есть! Только — северные.

— Все тута не как положено! — ворчали казаки. — Олени какие-то махонькие, как ешаки! Людей навовсе нет! Плывем, плывем, а конца-краю не видно и Си-бирь-города нет! Может, не туды плывем, а может, его и вовсе николи не было, города-то этого? Назад надоть поворачивать, покуда морозы не пали. Тут, сказывают, морозы лютые. Не дай Бог в местах таких зимовать!

Толковали об этом и атаманы, собираясь по вечерам к одному костру.

— Сколь еще плыть-то? — спрашивали Старца.

— Ты греби давай! — ворчал тот. — Здесь не то что на Руси: концы другие...

— Дак ведь которую неделю гребем, и все никого...

— Греби, не сумлевайся! Будет табе еще и город, и войско!

Наконец, не выдержал и Ермак.

— Слышь, дед, — сказал он как-то, когда остались они втроем: Ермак, Старец и Черкас. — Сам-то ты эти места ведаешь?

— Я по лесу не шастал! — ответствовал Старец.

Я — человек Божий. В келье сидел да репой питался! Но сидел, как выходит, много дальше.

— А Сибирь-то город где? Может, это и был, что мы надысь взяли?

— Это — Епанчин-городок! Я про него знаю! А Сибирь — впереди! Гребите!

— Да сколько ж можно? — вздохнул Черкас. Ни людей, ни сел...

— А здесь повсюдно так! — сказал Старец. — Я сам родом с Усть-Выма, дак у нас не то что на Руси деревня от деревни много дальше стоит.

Ермак частенько сиживал один, глядя в одну точку, задумчиво грызя травинку.