Атаман Ермака позови!

Казак, дивясь их не то храбрости, не то наглости, послал за Ермаком. Атаман вышел к татаркам за ворота. Поздоровался, спросил по-татарски, с чем пришли гостьи: с бедой или с радостью.

И тогда старшая сказала:

— И сама не знаю, с бедой или с радостью.

Молодая, сидевшая в лодке, подошла и, откинув шаль, показала крошечного ребятенка.

— Мать честна! — всплеснул руками Ермак. Это хто ж будет?

И тут же, перейдя опять на татарский, спросил:

— Чей же этот ребятенок такой хорошенький?.. На руки-то можно взять?

Молоденькая татарка зарделась:

— Это сын Черкаса. А хочу, чтобы он был христианин, как отец. Он — русский!

Вот ведь что придумала! — утирая слезы, всхлипнула старшая. — Мало нам позора!

Ермак взял на руки невесомое тельце — казачок чмокал губами и вертел головенкой.

— Айда крестить! — сказал он. — Отчиняй ворота. Зови батюшку.

Старенький попик, тот, что ходил с Паном ясак собирать, даже прослезился на радостях, торопливо надевая епитрахиль. Пока собирались казаки и, прослышав о крещении, бежали надевать парадные кафтаны, двое вывернули из сотенного казана щербу, тщательно вымыли и выскребли закопченный котел.

— Ах! — посетовал батюшка. — Всенепременно купель нужна! Всенепременно.

— Будет купель! — сказал Ермак. — Раз есть кого крестить — будет купель!

Торжественно и строго стояли казаки на молебне. Приняв из рук Ермака красненькое тельце, священник трижды окунул его в купель:

— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа...

Татарке понатащили гостинцев, навязали целым

тюк мехов в подарок. И долго смотрели, как лодка с двумя женщинами пошла по реке.

Вот Черкасу счастье! — сказал кто-то из казаком. Возвернется из Москвы, а тута мальчонка народился... Сынок.

Заскорузлые, казалось бы не знавшие ничего, кроме боев и походов, изрубленные и пытанные на дыбах, едва избежавшие смерти висельники весь вечер толковали о семейной жизни и вздыхали о том, что жизнь прошла...

В том, что Черкас обязательно вернется из Москвы, не сомневался никто. Возвернется. Вот только когда?

Ермак долго разговаривал со Старцем, лежа на сто-

I с сена и глядя в темное, густо усеянное звездами небо.

Это ж какой храбрости бабенка! Крестить, нишь ты, пришла! Счастье Черкасу... когда так любят да ждут.

— Табе, дураку, счастье! — сказал Старец. — Это побег молодой!

— Какой такой побег?

Вот пришел сеятель и выжег поле под пашню. Но сие не поле, а гарь! А полем оно станет и нивою плодоносной, когда первый побег взойдет. Вот и то, что вы тут рубились, — это все расчистка! Городки ставите, да ясак уменьшаете, да закон государев чините по всей округе — это все пашня возделывается! А вот мальчонок тот — побег нивы новой! Нового народа...

— Это ты, дед, хорошо вывел! — похвалил Ермак. — Хорошо.

— Это не я вывел! Еретик ты прикоренный! Это нам Господь знак подает! Я вывел... Я что — плевел под ногою Господа! Среди грешных — первый! Вам Ног кричит, а вы, сукины дети, слышать не хотите! Как мальчонку-то назвали? Божье имя какое?

— Степан!

То и оно — сие — первый апостол у Господа! Ис понял, что к чему?

— Ай и верно... — удивился Ермак.

— Ты не ахай, а молись да Бога благодари... Да-пай-ка за мной: «Благодарю Тя, Господи, яко сподобил мя...»

— Господи! — сказал Ермак. — Как хорошо! Как хорошо! Теперь и помереть можно спокойно...

— Помереть погоди! — проворчал Старец. — По мереть — это как на отдых уйти! Чтобы помереть, ели помучиться надо! Господь сам ведает, когда тебя на отдых предоставить в месте злачном, месте чистом, месте покойном...

На стенах Кашлыка вполголоса перекликались караульные:

— Слушай... Посматривай...

Их голоса далеко были слышны над гладью Тобола...

Слушая их голоса, не мог уснуть в своей юрте, поставленной за стенами Кашлыка, находившийся здесь с женами и детьми в почетном плену Маметкул. Виденное глубоко потрясло его. Он помнил, как приводили к исламу непокорных лесных людишек Кучумовы муллы. Как многие шли на смерть, отказываясь принимать новую веру. А здесь — молоденькая девчонка-татарка! Сама принесла ребенка и сама назвала его русским именем! Думал Маметкул и о том, что здесь, в самом сердце казачьего лагеря, он не видел ни одного случая насилия. Все жили как хотели, но объединяло людей какое-то теплое чувство братства и единения. Не было драк, никто не казнил, не мучил. Не было рабов, не было тюрьмы... Даже он — казалось бы, враг — жил среди казаков на правах едва ли не равного. Всякую еду ему подавали первому, как гостю Никто не обижал ни его детей, ни жен... И казаки, казавшиеся Маметкулу прежде исчадиями ада, были людьми совсем не страшными. Они охотно говорили с ним по-татарски. А он уже начинал понимать кое-что по-русски. И странное чувство, что только здесь, среди казаков, он живет спокойно, не опасаясь ни заговоров, ни мести, ни дворцовых переворотов, ни перемен в настроении его повелителя, рождало в нем странное ощущение собственной значимости и собственного достоинства. В ту ночь Маметкул вдруг понял, что никогда больше не вернется ко двору Кучума. И что бы ни произошло, судьба его теперь навсегда будет связана с этими очень непохожими друг на друга людьми, которые именуют себя казаками, русскими...

В июле, по самой летней жгучей жаре, прискакали дозорные.

По Иртышу, с верхов, караван купеческий идет!

— Кто таковы? — цепляя саблю, оживился Кольцо.

— Навроде бухарцы.

— Ах ты, мать честна! — Казаки забегали по Каш-лыку, натягивая доспехи.

А ну стой! — прогремел Ермак. — Вы куды наладились?

— Чо ты кудыкаешь перед делом! — вякнул было Кольцо.

— Каким таким делом?! — рявкнул Ермак. — Я те покажу дело! Ты уж на Самаре делов наделал, что тута оказался! А ну, разоблакайтесь все! А кто первый шкоду какую каравану сделает не то пальнет без приказа — так башку и снесу!