— А куды денешься? — буркнул Кольцо, который, развалившись на пригорке, делал вид, что спит либо дремлет. — Он тут недальний — мигом нукеры наскочут да разорят, а самого с колодкой — в Бухару.

— А которые и не служат, за Обью прячутся, — сказал Ермак, — там нам обязательно подмога и дружество будет. Там нельзя жесточью... Слышь, Мещеряк?

— Да слышу! — неохотно ответил атаман, задумчиво покусывая травинку.

— Они как дети малые, — сказал Старец. — Чисты сердцем и шкодят-то не по уму. Крестить их надо...

— Чего они, через это еще лучше станут? — засмеялся Пан.

— Вот глупой! — рассердился Старец. — Тады их девиц с нашими казаками венчать можно. Чтобы женились, значит. Девки у них гожие: тихие да работящие...

— А казаки и так женятся, которые помоложе. У меня вона уж трое землянки отрыли, женок привели, живут... Одна уж пузатая ходит!

— По-собачьи! — вздохнул Старец. — Невенчанные!

— Да ладно тебе! — сказал Пан. — К осени церкву поставим, и повенчаешь! Живут, и слава Богу.

— Чудной народ... А добрый, — сказал Мещеряк.

— Особливо татары... — засмеялся Пан.

— Они того же корня, как мы! — сказал Ермак.

А какая в казаках самая скверная черта? То-то и оно, что гордыня эта самая. Каждый сам себе атаман, и нраву моему не препятствуй!

— Да уж верно... Нехай моей бабке будет хуже, что у меня отмерзнуть ухи! — подсказал Пан. — А к чему ты это?

— А к тому, что зараз татары дружка дружку предавать нам начнут. Да перегрызутся, как деды наши.

Вот помяните мое слово, не сегодня-завтра предатели к нам побегут...

Да откуда ты знаешь? — не поверил простодушный Кольцо.

Давно живу — насмотрелся! — сказал Ермак и поднялся, отряхивая кафтан. — И на руку нам, а противно... Будто крыса по тебе бежит...

Как в воду глядел! Недели не прошло, приехал большой ясашный мурза Сеин Бахта Тагин. Архалук на нем был шелковый, стеганный узорами, колпак белый, изукрашенный, сапоги сафьяновые красные с загнутыми бухарскими носами.

Он долго клялся в вечной дружбе казакам. Говорил, как ценит казачье добросердечие и гостеприимство.

Ермак сразу догадался, с чем приехал Кучумов подручный, и потому сделал вид, что кыпчакского языка не понимает. Говорил через толмача.

Бахта долго плел льстивые кружева, расхваливая казачью храбрость и любовь к справедливости. Атаманы, собравшиеся в Ермаковой землянке, терпеливо ждали.

— Я бы хотел сказать несколько слов моему другу, вашему досточтимому атаману, — наконец произнес Бахта.

Шапку ставлю! — сказал, выходя из низкой двери, Мещеряк, — сейчас продаст кого-то...

Через несколько минут Бахта вышел, церемонно поклонился казакам и, важно воссев на коня, поехал с майдана, окруженный десятком слуг.

Мещеряк, Пан, — позвал атаманов из землянки Ермак. — Подите сюды. Ну, как думаете, кого он продал? Маметкула!

Да ты чо? Он же у них первейший воин! — не поверил Кольцо.

Потому и продал! Вот она, зависть, что с людьми делает!

Повесить бы его! — сказал Мещеряк.

Сам подохнет. Охота мараться! — сказал Ермак. — Стало быть, собирайтесь скореича — Маметкул на Вагае кочует, в ста верстах отсюдова — ставка.

Атаманы пошли отбирать казаков порезвее. Из ворот Кашлыка медленно, с достоинством выезжал Бахта Тагин.

— А ведь небось у него и детишки есть. Любят его... — сказал, глядя ему вслед, Мещеряк.

— Ему бы на Москву податься! — ощерился Кольцо. — В большие бы люди вышел!

— На Москве таких любят, — поддакнул Пан.

— Потому мы здесь, а не на Москве! — оборвал разговор Ермак.

Казаки собрались скоро. Ермак осмотрел каждого, заставил попрыгать и благословил в путь. Спешно, без привалов, отряд прошел за двое суток сто верст. Ночевали «украдом», по очереди. Шли тремя группами. Две малые — одна разведывает, вторая прикрывает -и большая основная. Вот там и были самые отборные бойцы: стрелки, кулачники да поножовщики, поднаторевшие языков добывать.

Вечером второго дня от головной группы пришел вестовой:

— Не обманул Сеин Бахта — здесь Маметкул кочует.

Ночевать легли без костров, не скопом, а по пять