На следующей неделе, в пятницу вечером, когда больше всего прилетало и вылетало самолетов, несколько сотен добровольцев, в основном свободные от работы уборщики, приехали по указанию Марго в аэропорт. Они должны были поочередно, в течение всего вечера, занимать каждый туалет в аэропорту. И эту задачу они выполнили. Марго с помощниками разработали детальный план, и добровольцы разошлись по заранее намеченным точкам, где, заплатив по десять центов, уютно устроились, развлекаясь чтением, слушая портативные радиоприемники и даже подкрепляясь принесенными с собой припасами. Некоторые женщины захватили с собой вышивку и вязание. Это была самая законная из сидячих забастовок.

В мужских туалетах добровольцы устроили длинные очереди к писсуарам, и каждая из очередей продвигалась поразительно медленно. Если мужчина, не участвовавший в заговоре, вставал в конце очереди, к писсуару он подходил примерно через час. Лишь немногие в состоянии были так долго ждать.

Люди в очередях тихо объясняли всем интересующимся, что происходит и почему.

Аэропорт превратился в скопище страдающих и разгневанных пассажиров, возмущенно жаловавшихся авиакомпаниям, которые, в свою очередь, набрасывались на руководство аэропорта. Последние были крайне растеряны, но ничего поделать не могли. Сторонние наблюдатели, не причастные к этой истории или не столкнувшиеся с нуждой, откровенно веселились. Безучастным не остался никто.

Средства массовой информации, которым Марго заранее дала знать, были представлены в большом количестве. Журналисты, соревнуясь друг с другом, дали материал, который телеграф разнес по всей стране, а затем он облетел и весь мир и был напечатан в столь разных газетах, как «Известия», йоханнесбургская «Стар» и лондонская «Таймс». В результате на следующий день весь мир хохотал.

В большинстве сообщений имя Марго Брэкен было выделено жирным шрифтом. Были ссылки на то, что грядет продолжение «сидячих забастовок».

По расчетам Марго, нет сильнее оружия в любом арсенале, чем поднять на смех. После уик-энда служба аэропорта согласилась обсудить жалованье уборщиков — и в результате переговоров оно было повышено. В дальнейшем коррумпированное руководство профсоюза было переизбрано.

Сейчас Марго придвинулась ближе к Алексу и мягко произнесла:

— Какая, ты сказал, у меня голова?

— Ангельски-иезуитская.

— Это плохо? Или хорошо?

— Для меня это хорошо. Освежает. И почти всегда мне нравится то, за что ты берешься.

— Но не всегда?

— Нет, не всегда.

— Иногда то, что я делаю, вызывает антагонизм. И у многих. Что, если наши имена свяжут вместе в такой момент, как сейчас, когда тебе вовсе не хотелось бы иметь ко мне какое-либо отношение?

— Ничего, привыкнем. А кроме того, имею же я право на личную жизнь, как и ты.

— Как и любая женщина, — сказала Марго. — Но временами я задумываюсь, сможешь ли ты действительно к этому привыкнуть. То есть в том случае, если мы будем все время вместе. Я не изменюсь, ты это знаешь; и тебе нужно это понять, Алекс, дорогой. Я не смогу потерять независимость, как и не смогу перестать быть сама собой, перестать активно действовать.

Он подумал о Селии, которая никогда не проявляла активности, и он вспомнил — как всегда с чувством вины, — во что превратилась Селия. Хотя кое-чему он у неё научился: ни один мужчина не будет цельным человеком, пока его любимая не свободна и не умеет пользоваться свободой.

Алекс уронил руки на плечи Марго. Сквозь тонкий шелк ночной рубашки он чувствовал её аромат и тепло, ощущал нежность кожи. Он мягко произнес:

— Такой, какая ты есть, я тебя люблю и хочу. Если ты изменишься, я найму другую адвокатшу и подам иск за нарушение любовных обязательств. — Его руки медленно и ласково заскользили по её плечам вниз.

Зрелище было столь необычным, что один из служащих отдела кредитования центрального отделения банка Клифф Каслмен подошел к возвышению.

— Миссис Д'Орси, вы, случайно, ещё не выглядывали в окно?

— Нет, — ответила Эдвина; она сосредоточенно занималась утренней почтой. — А в чем дело?

Происходило это в среду, в 8.55 утра, в центральном отделении банка «Ферст меркантайл Америкен».

— Ну, — объяснил Каслмен, — я подумал, вам будет интересно. Там такая очередь, какой я никогда не видел перед открытием.

Эдвина подняла глаза. Несколько сотрудников тянули шею, чтобы посмотреть в окно. И вообще стоял гул разговоров, необычный для столь раннего часа.

Эдвина встревожилась и подошла к одному из огромных зеркальных окон, составлявших уличный фасад здания. То, что она увидела, поразило её. Длинная очередь, по четыре или пять человек в ряд, тянулась от главного входа вдоль всего здания и исчезала из поля зрения. Видимо, все эти люди ждали открытия банка.

Эдвина с недоверием смотрела на происходящее.