Таким образом, взгляды Мишле на инстинкт и человеческую природу привели его к резкому столкновению с церковным вероучением, с одним из основных его положений – о порочной природе человека. Кистью живописца Мишле рисует все беды, проистекающие из постулата, что человек дурен с самого рождения и поэтому даже дети, только что появившиеся на совет, заранее осуждены на вечные муки; в унисон с Достоевским Мишле обыгрывает мотив о «невинной слезке младенца».

В августе 1843 г. Мишле, находясь в Швейцарии, посетил мюнстерское кладбище около Аарау, и, остановившись перед могилой какого-то ребенка, прочел эпитафию, которая его потрясла. 22 августа 1843 г. он записал в связи с этим в своем «Дневнике»: «Среди других трогательных надписей, я увидел эту, которая сильнейшим образом взволновала меня. За что?» – гласила эпитафия похороненному под ней ребенку – Шарея. Я почувствовал ужас матери, вообразившей себе, как ее ребенок предстает перед богом и спрашивает: „Мне всего два года. Какое ужасное преступление я совершил, за которое мне – младенцу надлежит предстать перед судом божьим?» Действительно, заканчивает свою запись Мишле – как чудовищно верование, в силу которого невинный, только что народившийся младенец должен страшиться бога». [358] Ярый противник иезуитов пришел теперь к разрыву с католической догматикой. Этому нелепому верованию Мишле противопоставляет новое, провозглашенное революцией право, отвергающее ответственность детей за вину отцов.

Благодаря преобладанию инстинкта, утверждает Мишле, народ находится еще в состоянии первобытной невинности и совершенства; он обладает бесценным сокровищем – пылким сердцем и способностью к самопожертвованию. У народа Мишле находит также то, чего подчас недостает и самым блестящим представителям образованных классов, – здравый смысл. Перед этими преимуществами простого народа бледнеют преимущества высших классов – образование, культура. Люди, образование которых основано на мертвящей схоластике, не обновят мира! Нет, мир, по мнению Мишле, обновят люди инстинкта, без культуры, или, вернее, люди иной культуры. Лишь союз с ними сделает плодотворным труд ученых. Дело в том, что преобладающий у простого народа инстинкт есть в тоже время и принцип действия. «Так называемые низшие классы, – пишет Мишле, – которые руководствуются инстинктом, в высшей степени способны развивать энергичную деятельность и всегда готовы к действиям. Мы, образованные люди, разглагольствуем, спорим, всю энергию расточаем на слова… А они не болтают; чем скупее они на слова, тем решительнее их поступки».

Вот на этих-то людей инстинкта и тем самым – людей действия и возлагает свои надежды Мишле; культурные слои должны искать сближения с ними. Мишле старается устранить все препятствия, стоящие на пути этого сближения. Одной из важнейших помех он считает страх буржуазии перед народом. «Почти все наши правительства, – заявляет Мишле, – извлекали немалую выгоду для себя из этого вечно растущего страха буржуазии… Чтобы внушить еще больший страх перед народом, непрестанно показывают и без того напуганным буржуа два лика Медузы, в конце концов превратившие их в камень: Террор и Коммунизм».

С негодованием ополчается Мишле против тех, кто пугает буржуазию этими двумя жупелами. «Вопреки бытующей вздорной версии, – утверждает он, – вожаки эпохи Террора вовсе не были людьми из народа: это были буржуа или дворяне, образованные, утонченные, софисты и схоласты…». Что же касается коммунизма, то, но мнению Мишле, достаточной гарантией против него является приверженность народа к собственности. По твердому убеждению Мишле, «если собственность и будет когда-нибудь уничтожена, то во Франции, конечно, в последнюю очередь».

Мишле подчеркивает слепоту богачей и буржуа, ищущих спасения у тех, кто наименее надежен и постоянен: у политиканов, столь часто сменяющих друг друга у кормила правления, у капиталистов, которые в день революции поспешат схватить свои портфели с акциями и перебраться за Ла-Манш… «Собственники, – восклицает Мишле, – знаете ли вы, кто всех надежнее, на кого можно положиться, как на каменную стену? Это народ. Пусть он будет вашей опорой! Чтобы спасти себя и Францию, богачи, вам надо не бояться народа, а идти к нему… нужно, чтобы люди поняли друг друга».

Показав, что буржуазия не знает народа, а народ, со своей стороны, не знает вышестоящих классов, Мишле ратует за то, чтобы положить конец этому разобщению. Сближение – вот что нужнее всего! Вот где, по мнению Мишле, решение социальной проблемы: сближение между народом и остальными слоями общества, сближение не механическое, а духовное, основанное на взаимной любви.

Главным препятствием к этому Мишле считает «машинизм», в котором он видит одно из величайших современных зол. Термин этот Мишле толкует очень своеобразно. Машинизм для него – не только механизация ручного труда. Этому «промышленному машинизму» предшествовало, по словам Мишле, создание двух «административных машин» – бюрократической и военной, которые должны были заставить людей держаться вместе и действовать сообща. А чтобы увеличить производительность их труда, «были изобретены железные рабочие, которые сотнями тысяч своих зубьев чешут, прядут, ткут, трудятся на все лады… Так настал век машин, – пишет Мишле, – машин политических, которые придают нашим социальным отправлениям однообразие, автоматичность, делают патриотизм излишним для нас, и машин промышленных, которые, изготовляют бесчисленное множество одинаковых изделий и избавляют нас от необходимости быть художниками всегда».

Несмотря на неприязненное отношение Мишле к машинам (в прямом смысле), связанное с опасением, что они сделают людей своими рабами и уничтожат искусство, заменив художественные произведения стандартными поделками, Мишле признает выгоды и преимущества, принесенные введением машин. В частности, он указывает, что товары, изготовленные с помощью машин, доступны беднякам; появление дешевых хлопчатобумажных тканей он называет «своего рода революцией во Франции». Но он обрушивается на «злосчастную способность объединять свои силы, не объединяя сердец, сотрудничать не любя, действовать и жить вместе, не зная друг друга».

Страстно осуждая это механическое сближение, Мишле призывает к объединению двух противоположных элементов, входящих в состав нации: простых людей инстинкта и действия – с людьми размышления и рассудка. «Общество лишь тогда достигнет высшей степени гармонии и плодотворности, – заявляет Мишле, – когда образованные классы… приняв к себе и усыновив людей инстинкта и действия, поделятся с ними светом знаний, а у них позаимствуют жар души».

Итак, любовь к простому народу, полное взаимопонимание между ним ж верхними общественными слоями, которые должны поделиться с ним своими знаниями и культурой, – вот единственный способ устранить существующий разлад. Мишле против всяких реформ, предлагаемых различными партиями. Он считает, что нужен совсем иной якорь спасения.