Казалось, ничто не способно остановить германскую армию. «Вы не можете себе представить, с какой скоростью продвигаются вперед наши моторизованные части, – писал домой боец 389-й пехотной дивизии. – И при этом постоянная поддержка Люфтваффе. Ей-богу, мы в полной безопасности, ведь в небе наши асы. Кстати, русских самолетов я вообще еще не видел. Да, хочу поделиться с вами маленьким лучиком надежды – наша дивизия выполнит свою боевую задачу, как только Сталинград падет. И тогда, да будет на то Божья воля, мы увидимся. После захвата Сталинграда русская армия на юге будет полностью уничтожена».

Позиция генерала Хубе, однако, была не столь уж неуязвима. Угроза волжскому судоходству, не говоря уже о гневных звонках из Кремля, вынудили Еременко спешно контратаковать противника на северном фланге. Это могло бы сломить немецкий «узкий коридор». Русская артиллерия обстреливала отрезок в 4 километра шириной с двух сторон, и немцы не в состоянии были ответить. Не только у 16-й танковой дивизии Хубе, но и у всего корпуса кончилось горючее.

25 августа Рихтгофен вылетел на встречу с Паулюсом и фон Вейдлицем в штаб 76-й пехотной дивизии. Паулюс жестоко страдал от дизентерии, – которую немцы именовали не иначе как «русской болезнью», – что, конечно, не способствовало хорошему настроению. Нетерпеливый Рихтгофен отметил, что командующий 6-й армией сильно нервничает по поводу создавшегося положения. В ту ночь пилоты Люфтваффе сбросили на парашютах запасы продовольствия для 14-й танковой дивизии, но большая часть их то ли затерялась, то ли попала в руки врага. На следующее утро германская воздушная разведка доложила, что советские танковые части концентрируются на севере. Рихтгофен, как и Гитлер, считал, что быстрая победа под Сталинградом решит все проблемы растянувшегося левого фланга и покончит с Красной Армией. Паулюс думал так же. Он тоже считал, что русские войска должны быть разбиты под Сталинградом, поэтому, когда генерал фон Витерсхайм стал настоятельно рекомендовать частичное отступление, Паулюс немедленно снял его, а на вакантную должность назначил генерала Хубе.

Многое зависело от быстроты продвижения 4-й армии с юга. Гитлер обязал Гота оставить один танковый корпус на Кавказе, после чего у генерала остались только 28-й и 4-й танковые корпуса. Так что положение германских войск можно охарактеризовать словами генерала Штрекера: «Чем ближе к Сталинграду, тем мизернее ежедневные результаты».

Куда более ожесточенная оборона готовилась в самом городе. Комитет обороны Сталинграда издал приказ: «Не сдадим город немцам!». 27 августа, впервые за последние пять недель, прошел дождь. Дороги моментально превратились в жидкое месиво, что, конечно, задержало продвижение армии Гота. Однако не только плохие дороги стали причиной задержки на правом фланге. В районе озера Сапра немцы наткнулись на яростное сопротивление советских войск. Особенно отличился штрафной батальон, входивший в состав 91-й стрелковой дивизии. Политотдел Сталинградского фронта позднее докладывал Щербакову: «Солдаты искупили свою вину героизмом и должны быть реабилитированы. Их следует вернуть в те подразделения, в которых они служили раньше». Но, прежде чем хоть что-то было сделано, почти все солдаты погибли.

Спустя два дня, когда генерал Гот перебросил из калмыцкой степи 28-й танковый корпус, наступление немецкой армии возобновилось. Главное преимущество вермахта состояло в тесном взаимодействии танковых дивизий и Люфтваффе. Во время сражения, ход которого постоянно менялся, немецкие солдаты использовали красный флаг со свастикой в качестве ориентира, чтобы их не бомбили свои же самолеты. Основной причиной того, что немецкая авиация могла по ошибке атаковать своих же, был быстрый характер танкового боя.

Лейтенант Макс Плакольб, командир управления Люфтваффе, был прикомандирован к штабу 24-й танковой дивизии. В то время как 14-я и 24-я танковые дивизии совместно с 29-й моторизованной пехотной дивизией огибали юго-восток Сталинграда, Плакольб сидел у рации. Передовые части 24-й танковой передвигались куда быстрее, чем ее соседи. Внимательно вслушиваясь в переговоры, Плакольб вдруг поймал следующее сообщение: «Концентрация техники противника», после чего шли координаты 24-й танковой дивизии. Не теряя ни секунды, потому что самолеты были уже на подлете, Плакольб связался с командиром эскадрильи и приказал отказаться от атаки. Дивизия была спасена.

Продвижение 28-го танкового корпуса было столь молниеносным, что уже к вечеру 31 августа передовые его части достигли железнодорожной ветки Сталинград – Морозовская. Казалось бы, подвернулась прекрасная возможность отрезать от основных частей остатки 62-й и 64-й советских армий. Пехотные дивизии Паулюса, медленно двигавшиеся на восток с Дона, так и не смогли обойти русских с тыла. Единственной возможностью было послать 14-й танковый корпус с Рыночного коридора, дабы он замкнул кольцо. На этом и настаивал штаб немецкого командования. Однако такой маневр представлялся Паулюсу крайне рискованным, и он предпочел отказаться от данного плана. По его мнению, генерал Хубе должен был развернуть свои танки и, не вступая в серьезные бои с противником, сконцентрировать все силы на севере.

Еременко, прекрасно сознавая опасность создавшегося положения, поспешил вывести остатки армии из кольца. Правда, в некоторых случаях отступление диктовалось скорее паникой, нежели приказом. Расчеты зенитных батарей 64-й армии бежали, бросив свои орудия. Этот случай в глазах вечно недоверчивых комиссаров выглядел как настоящая измена и сговор с врагом. Позднее утверждалось, что один из предателей-зенитчиков повел батальон немецких пулеметчиков против 204-й стрелковой дивизии Красной Армии.

На северном фланге Паулюса 14-му танковому корпусу скучать тоже не приходилось. Русские постоянно совершали диверсионные атаки по обе стороны коридора. Ответные удары генерала Хубе на эти плохо организованные выпады были молниеносны и сокрушительны. 28 августа Хубе перенес свой штаб в глубокий овраг, что обеспечивало лучшую защиту от ежедневных авианалетов. Сам Хубе спал в устланной сеном яме под днищем танка. Русские бомбардировщики атаковали противника и днем и ночью. Черные выхлопы немецких орудий ПВО обозначали появление в небе советской авиации.