Немецкий офицер спокойно посмотрел на него.

— Я тоже не глупый парень.

У него даже оказались подготовленными листок бумаги и ручка.

— Я бы не стал ничего писать, — сказал Тони. — Мы не знаем, к чему клонит эта птичка. Мы и сами скоро все выясним. Должны быть какие-то документы…

Но Литс уже писал краткую записку «Всем, кто имеет к этому отношение», подтверждая в ней устойчивый моральный характер немца. Он подписал ее, поставил дату и протянул немцу.

— Спасибо, — поблагодарил Айхманн.

— Ну а теперь, когда?

— В ту ночь, когда он сможет передвигаться с абсолютной свободой. В ночь, когда контрмеры будут невозможны. В ночь, когда никто не будет думать о войне.

Литс уставился на него.

С пронзительным криком в комнату ворвался Роджер. Он прогарцевал мимо немца, хлопнул его по плечу, потом схватил Литса в объятия и протанцевал с ним несколько па, после чего взахлеб объявил, что в небе полно самолетов, спиртное булькает и все смеются. Он кричал что-то вроде «римс, римс!».

«Это он о бумаге, что ли?» [28] — в недоумении подумал Литс.

— У меня свидание, — объявил Роджер. — Такая миленькая девушка!

— Роджер! — взорвался Литс.

— Все кончено. Проклятая Вторая мировая война окончена. Они подписали капитуляцию в Реймсе. Мы это пропустили, потому что были в дороге.

Литс перевел взгляд с парня на Айхманна, который сидел суровый и мрачный, затем с Айхманна на дверь, за которой было окно. Взволнованный Тони вставал и вызывал полицейского, чтобы тот забрал немца, а Роджер сообщал, что он влюблен, он влюблен, а за окном Литс заметил заходящее солнце и наступление немецкой ночи.

Репп внезапно проснулся: где-то стреляли.

Он скатился с кровати и быстро подошел к окну. Мельком взглянул на часы и увидел, что нет еще и девяти. Маргарита недовольно заворочалась под одеялом; ее волосы разметались по подушке, одна стройная босая нога свисала с кровати.

Репп ничего не мог разглядеть в ярком свете. Ружейная пальба снова резко ударила по ушам. Мощный залп. Бой? Он что-то вспомнил о том, что немецкие солдаты должны были сегодня куда-то явиться. Может быть, некоторые решили вести себя более достойным образом и война наконец-то пришла и в Констанц? Но потом он сообразил, что могло произойти, и холодный палец на мгновение надавил ему на сердце.

Он включил радио. На немецкой волне ничего. По расписанию раньше полудня передач не будет. Репп начал крутить ручку настройки и поймал возбужденную болтовню на английском и итальянском языках, которых не понимал.

Наконец он натолкнулся на франко-говорящую станцию. Эта фраза была ему знакома с 1940 года. Тогда он мечтал о том, как увидит ее написанной на стенах.

«A nous la victoire».

«Победа за нами».

Зазвучала «Марсельеза». Репп выключил радио, когда Маргарита подняла голову с припухшим от сна лицом. Мягкая грудь с розовым кончиком колыхнулась, когда она поднялась с кровати.

— Что это? — спросила она.

— Время идти, — ответил Репп.

Он на восемь часов опережал Литса.

Репп еще раз взглянул в зеркало. Оттуда на него смотрел преуспевающий стройный гражданский человек, недавно принявший ванну, чисто выбритый, с зачесанными назад набриолиненными волосами. Из нагрудного кармана хорошо скроенного элегантного костюма торчал накрахмаленный хрустящий платочек, поверх лоснящейся белой рубашки был завязан аккуратный галстук. Он с трудом узнал в этом изображении себя самого, с такими румяными щеками и глазами, застывшими на бледно-розовом лице.

— Ты выглядишь как кинозвезда, — сказала Маргарита. — Я даже не представляла, какой ты красавчик.

И все же в лучах света, играющих у него на лбу, он заметил, что там стали собираться бусинки пота. Приближалась граница, кошмарный переход.

— Репп. В последний раз, — сказала она. — Останься. Или перейди границу и спрячься где-нибудь в безопасности. А лучше всего останься со мной. Здесь где-то все же есть какое-то будущее, я это знаю. Возможно, у нас даже будут дети.

Репп уселся на кровать. Он чувствовал себя разбитым. Его преследовали образы, которые рисовал его возбужденный мозг: упрашивание пограничной охраны и допрос с пристрастием. Он заметил, что у него дрожат руки, и понял, что ему непременно надо сходить в туалет.

— Пожалуйста, Репп. Уже все закончилось. Все сделано, завершено.

— Хорошо, — сказал он слабым голосом.

— Ты остаешься? — спросила она.

— Это уже чересчур. Я не гожусь для того, чтобы изображать других людей. Я солдат, а не актер.

— О Репп! Я так счастлива.

— Ну, ну, — успокоил ее он.

— Ты такой храбрый. Ваше поколение невероятно смелое. На вас была возложена такая большая ответственность, и вы с честью несли ее. О господи, я сейчас опять начну плакать. Ох, Репп, и в то же время мне хочется смеяться. Все будет прекрасно, я знаю. Все будет к лучшему.