Когда степенно он несет

самоуверенный живот,

когда он смотрит на часы

и гладит сытые усы,

я вспоминаю этот год,

я вспоминаю этот мед.

Тот мед тогда

как будто сам

по этим,

этим тек усам.

14

С них никогда

он не сотрет

прилипший к ним

навеки

мед!

ДЯДЯ ВАСЯ

5. Окуджаве

То зелено,

то листьев порыжение,

то мелкое сухое порошение,

а дядя Вася пишет прошения,

прошения,

прошения,

прошения.

Он пишет их задаром —

не за что-то.

Не за себя он просит —

за кого-то,

и это его вечная забота,

святая милосердная работа.

Не веря ни в иконы,

ни в молитвы,

он верит,

дядя Вася,

в государство,

и для больного полиомиелитом

он просит заграничное лекарство.

Он просит, чтобы всем квартиры дали,

чтобы коляски

инвалиды все имели.

Он хочет,

чтобы люди не страдали.

Он хочет,

чтобы люди не болели.

А дяде Васе семьдесят четыре...

И уж, казалось, он привыкнуть должен,

что столько неустроенного в мире.

Но не привык.

До этого не дожил.

Он одинок.

Живет он вместе с веточкой,

поставленной в бутылку из-под пива.

Зимою он окутывает ваточкой

ей корешки застенчиво,

счастливо.

И дяде Васе очень странным кажется,

что все я в жизни путаю и комкаю.

Моей любимой —

самой первой —

карточку

он,

отобрав, повесил в своей комнатке.

У дяди Васи сердце разрывается.

Он помнит,

как друг друга мы любили,

и, с карточкой ночами разговаривая,

он просит,

чтоб мы снова вместе были.

Он ходит прямо,

сухенький,

тревожный,

всегда готовый за людей бороться,

в шинели ветхой железнодорожной,

2 Е. Евтушенко 17

с калининскою острою бородкой.

Все бегает,

а он ведь очень старый,

и старость излечить на свете нечем,

но я не верю,

что его не станет.

Мне кажется,

что дядя Вася вечен.

Он вечен,

как страдания людские,

а жалости к ним столько накопил он!

Проводником возил он всю Россию

в своем вагоне жестком,

некупированном.

Все войны, войны —

мировая первая,

гражданская,

вторая мировая,

но так же,

так же инвалиды пели,

невидящие очи раскрывая.

Горели села за окном вагонным.

В тифу,

в крови Россия утверждалась,

и умирала на полу вагонном,

и на полу вагонном вновь рождалась.

Была дорога у России дальняя,

и дядя Вася был в дороге этой

и лекарем,

и бабкой повивальною,

и агитпропом,

и живой газетой.

Он всех поил какою мог бурдою,

всех утешал,

кого бедой мотало.

Была его работа добротою,

и доброта сейчас

работой стала.

Когда домой я поздно возвращаюсь,

я вижу —

свет в окне его не гаснет.