За нею нужен глаз да глаз.

Она баюкает умело

и обворовывает нас.

Все сложное уже не манит.

Душа великого не ждет,

и нас вина непониманий

уже не мучает, не жжет...

9

* * *

Мне нравится,

когда мне кто-то нравится,

и с тем, что это нравится,

не справиться.

Когда лицо я вижу чье-то доброе —

у плотника,

солдата

или доктора,

мне хочется сказать им ненарошное:

«Спасибо вам за то,

что вы хорошие!»

Мне нравится —

и тут уж не исправиться! —

когда мне сильно кто-нибудь не нравится.

Когда я вижу чьи-то лица подлые,

все затаенной злобы к людям полные,

то хочется сказать мне им негромкое:

«Спасибо вам за то,

что вы недобрые!»

Вы,

люди-совы с душами полночными,

вы

лучшие хорошего помощники,

и тем, что вы хорошим помыкаете,

вы помогаете ему,

да! —

помогаете!

Его устойчивость —

она для вас загадка.

А это —

вами данная закалка.

И вы никак с хорошим не расправитесь

и этим —

еще более мне нравитесь!

МЕД

Я расскажу вам быль про мед.

Пусть кой-кого она проймет,

пусть кто-то вроде не поймет,

что разговор о нем идет.

Итак,

я расскажу про мед.

В том страшном,

в сорок первом,

в Чистополе,

где голодало все и мерзло,

на снег базарный

бочку выставили

двадцативедерную! —

меда!

Был продавец из этой сволочи,

что наживается на горе,

и горе выстроилось в очередь,

простое,

горькое,

нагое.

Он не деньгами брал,

а кофтами,

часами

или же отрезами.

Рука купеческая с кольцами

гнушалась явными отрепьями.

Он вещи на свету рассматривал.

Художник старый на ботинках

одной рукой шнурки разматывал,

другой —

протягивал бутылку.

Глядел, как мед тягуче цедится,

глядел согбенно и безропотно

и с медом —

с этой вечной ценностью —

по снегу шел в носках заштопанных.

Вокруг со взглядами стеклянными

солдат и офицеров жены

стояли с банками,

стаканами,

стояли немо,

напряженно.

И девочка

прозрачной ручкой

в каком-то странном полусне

тянула крохотную рюмочку

с колечком маминым на дне.

Но —

сани заскрипели мощно.

На спинке —

расписные розы.

И, важный лоб сановно морща,

сошел с них некто,

грузный,

рослый.

13

Большой,

торжественный,

как в раме,

без тени жалости малейшей:

«Всю бочку.

Заплачу коврами.

Давай сюда ее, милейший.

Договоримся тадл,

на месте.

А ну-ка пособите, братцы...»

И укатили они вместе.

Они всегда договорятся.

Стояла очередь угрюмая,

ни в чем как будто не участвуя.

Колечко, выпавши из рюмочки,

упало в след саней умчавшихся...

Далек тот сорок первый год,

год отступлений и невзгод,

но жив он —

медолюбец тот,

и сладко до сих пор живет.