Некоторые выглядели очень красиво: бока коробаночек то радужно переливались на солнце, то мерцали инеистым сиянием, то красочно пузырились мыльной пеной, то подрагивали желеобразно, испуская в пространство волны света; то змеились причудливыми спиралями, завораживая взгляд…

– Интересно, на что похожи несбывшиеся надежды? – поинтересовался я.

– Вы можете увидеть их сами, – произнёс продавец, снимая что-то с полки и подавая мне.

Я заглянул внутрь. Гм, несбывшиеся… А выглядят довольно привлекательно… Может, потому и не сбылись? А почему несбывшиеся?

– Ах, извините, – продавец взял коробочку из моих рук, – это не то, что вы спрашвали… Это – несбываемые.

– Не забываемые?

– Нет, несбываемые: не можем их сбыть… А несбывшиеся… я и забыл: их просто нет.

– Просчто нет? Прос…сколько? Про сто? В смысле – за сто? Не дорого ли?

– Нет. Просто нет. Попросту. В смысле вообще нет.

– А в частности? – решил доуточнить я.

– Вы меня не так поняли. Несбывшиеся потому и несбывшиеся, что они не сбылись. Их нет. Должны были быть, сбыться, но – нет, не получилось.

– По-моему, – протянул я, – несбывшиеся и несбываемые – одно и то же. Во всяком случае, для вас. Для кого-то они не сбылись, то есть не осуществились, а для вас – не сбылись, потому что вы не можете их продать.

– Нет, – возразил продавец, – главное в том, что для нас они есть, а для покупателя их нет.

– Понятно, – проговоробмотал я, чуть кривя от истины: понятно мне ничуть не стало.

– А ещё есть нереализуемые возможности, – показал продавец.

Я посмотрел.

– Очень похоже на несбывшиеся надежды, – сказал я. Впрочем, недостаточно уверенно.

– Что вы! Посмотрите внимательнее, – вежливо возмутился продавец. – Надежды и возможности суть абсолютно разные вещи. Другое дело, что человек часто принимает надежды за возможности. Однако хотеть не значит мочь. А тем более надеяться и в то же время мочь.

– Прежде чем хотеть, надо уметь, – пробормотал я.

– Совершенно с вами, – согласился продавец.

Я процитировал по-латыни:

– Ubi nil vales, ibi nil velis – там, где ты ничего не можешь, ты не должен ничего хотеть.

– Если бы было так, – вздохнул продавец. – Чаще работает другая формула: не могу, но хочу.

– «Так выпьем же за то, чтобы наши желания всегда совпадали с нашими возможностями!» – процитировал я классику кинематографа.

– Это шутка, – вторично вздохнул продавец – похоже, тем же самым вздохом, что только что.

На прилавке лежал комплект из десяти заповедей, перевязанных чёрным шнурком. Очень похоже на крупные чётки. И в то же время на нечётки – потому что бусины были крупные, но по краям смотрелись как-то смаазанно, как будто не имели ярко выраженной границы, то есть выглядели не идеальными шарами. И вроде не будто и не шарами вовсе… Во всяком случае, на шару это не походило.

Словом, были они одновременно и чёткие и нечёткие. И похожие и не похожие – как на чётки, так и на нечётки. Хотя больше на чётки: десять штук ведь их, чётное число. И куда их вести, если они сами должны вести?

– Берут? – спросил я, кивая на заповеди.

– Иерусалим, – ответил продавец, но дослышал и спохватился: – Берут, но вразнобой.

– То есть?

– По одной.

– А почему не все сразу?

– Очевидно, мало кто понимает. Раньше брали оптом, не разбираясь. Теперь привередничают.

Я продолжил разглядывание прилавка. Покупки вприглядку – есть такое глубоко народное развлечение.

В конце прилавка… нет, в его продолжении, лежала одна… нет, лежали две или даже три святых троицы: «свобода, равенство, братство», «вера, надежда, любовь», а чуть поодаль – и «менее, текел, фарес». Впрочем, ценник с надписью «менее, текел, фарес» был решительно перечёркнут, и поверх него размашисто и коротко написано: «Учёт».

«И переоценка», – продолжил я, но не был уверен, что попал в лад.

Рядом с троицами размещались несколько заветов. Один выглядел настолько ветхим, что из него просыпалась труха, и в руки я бы его не взял, становилось страшно: вдруг развалится. Стальной цепочкой к нему пристёгивался другой, чуть поновее, но пожиже. Следующие блестели розовым хрестоматийным глянцем, но запах не соответствовал. Некоторые я узнал и подумал: «Можно ли жить по заветам великого вождя, и в то же время оставаться беззаветно преданным ему?..» и решил, что всё-таки можно, но смотря кем преданным – скорее всего тем, кто создал эти самые заветы.