Несса слушала трагическую историю Эммы о том, как загубила она свое дитя из страха потерять любимого и как потом он, ею любимый, все же ушел к другой и даже стал отцом двоих малышей, и Нессе хотелось найти слова утешения, но ничего не нашлось, потому что, утешая Эмму, она бы стала утешать себя, а она уже отказалась от самоутешения раз и навсегда. Лишь положила руку ей на плечо...

Прогремел гром, и длинная, заряженная колоссальной энергией молния неистово вспыхнула, воспламенив широкое небо, разрезала его — блеск, жжение, мгновенный жар, пожар! — казалось, и земля, содрогнувшись, тоже треснула, раскололась на части: когда теперь затянутся ее раны...

Безумствовал, летел ливень и не кончался: уже сполна омылись клены в аллее, монастырь, часовня, пустынная дорога, на обочине которой долго стоял маленький автомобиль с двумя объятыми одним горем женщинами, и дивный лес вдали со старой елью в самом сердце, трепетно ожидающий утра и прибытия неутомимой голубиной почты...

Потом выяснилось, что накануне отъезда Нессы в Нью-Йорк Эмма приходила в монастырский магазинчик, и Ванесса помогла ей выбрать икону — Божья Матерь держит на руках Сына Бога, а внизу волхвы, принесшие дары, застыли в благоговейном поклоне (редкая, необыкновенная икона, висевшая, помнится, когда-то, — а может, и до сих пор там — над кроватью Деда, подарок любящей Вассы). Тогда они и познакомились.

* * *

Хотя исповедь не излечивает мгновенно и разом, но исподволь исправляет опасную кривизну мыслей и чувств. Больной знает, когда наступает перелом в болезни. Так и Несса ощущала, что выздоровление началось. Она не могла бы, если бы кто спросил, выразить то, что происходило с нею. Но шли дни и недели, и беспокойство отступало; как отмершие, сухие листья отпадали сомнения и вопросы, яснее виделась дорога — возвращение в Россию, учительство или любая иная работа, связанная с детьми — и по-новому осознавалась невозможность никакого движения без веры.

«Потом все откроется и объяснится», — сказала однажды матушка Агафия, поразив тогда Нессу безусловным, абсолютным доверием Богу. Теперь, наконец, и Несса добровольно и окончательно отказывалась от мнимой власти своего «я» и отдавалась на волю всевышнюю. Преследующее ее всю жизнь желание влиять на обстоятельства судьбы, и особенно, и в гораздо более нездоровой степени, на людей, когда-то завело в мрачный тупик.

Люди, люди, люди... что же виделось в них такого, что мучило долго и безысходно? Отчего постыдно и тайно хотелось завоевывать их внимание, подчинять и побеждать? Откуда эта жажда признания и превосходства? Соперничество, порождающее жестокую, неуправляемую неудовлетворенность... Ведь если вспомнить, тревога, граничащая с паникой, терзала ее чуть ли не с подросткового возраста и доходила иногда до физического недуга — до спазмов, до рвоты и головокружения. Еще в школе, едва дождавшись окончания урока, она часто убегала в туалет и, запершись там в кабинке, судорожно сглатывала и сглатывала сухой, колючий воздух и закрывала носовым платочком рот, чтобы не дать прорваться наружу душераздирающему крику, мятущемуся внутри, словно смерч в ловушке, и сотрясающему все ее маленькое существо. Откуда эта сверхчувствительность и ранимость? Откуда трагическое восприятие себя и мира? Неужели единственно только от болезненного воображения, от пресловутого комплекса неполноценности с превалирующим элементом страха — страха перед наступающим днем, перед слишком ярким солнцем, перед слишком темной ночью, страха быть разоблаченной, страха остаться незамеченной, нелепого, парадоксального страха выйти из адской игры, в которую втянуло однажды вместе со многими другими, не знающими толком правил, не понимающими ее абсурдности и напуганными лишь иллюзией возможного поражения.

И что же это за комплекс такой, что начинает рассыпаться в прах на посрамление даже самым изощренным психологическим теориям от первого же выстраданного рывка веры? Конечно, никто не окончен, пока на земле, и, сколько еще понадобится таких рывков, пока совесть не освоится с новым светом и новым смыслом. Но готова Несса наконец пропустить желающих пробиться вперед, выиграть тараканьи бега, и потому отставшая далеко позади Робин оказывается рядом и совсем ближней.

Так что же изменилось в ее отношении к людям? Толпа, беспрестанно что-то оценивающая, одобряющая или осуждающая, абстрактная, бесформенная, представлявшаяся прежде угрозой личному ее существованию, начала распадаться на глазах на множество неповторимых человеческих лиц и характеров с их устремлениями, разочарованиями, мимолетным счастьем, болью, соединенных только одним — глубинным нераспознанным подобием Богу. Какое же это слепое жестокое право и непоправимая ошибка — не осознать это подобие. Все отшумит, улетит, отомрет, забудется, но нечто останется. Что, если не любовь?

После той исповеди часто Несса наведывалась к отцу Михаилу, и беседовали они порой часами. Милый, добрейший, кроткий! Как не уставал он слушать и вникать в любое движение души!

Волнуясь, поделилась однажды Несса с ним радостью — незаметно, само собой, без всяких мазей и примочек, стали затягиваться плохо заживающие шрамы — от темно-красных полос на щеке и на лбу остались лишь тонкие розовые линии, и батюшка говорил: «От Бога исцеление дается. Господь наш, когда жил среди людей, возвращал и слепым зрение и калек ставил на ноги, хотя и просил их не рассказывать никому до времени. Почему, как ты думаешь? Почему и не рассказать и не похвалиться? А-а-а-а, вот в этом-то и мудрость... Потому что исцеление не наступает в одно мгновение, тело поправить — лишь полдела, это только символ своеобразный, а для излечения души долготерпение нужно. А потом, глядишь, и говорить много охота пройдет». Эмма тянулась к матушке Агафии и Ванессе. Перед матушкой благоговела, в Ванессе же искала подругу, сестру. Их многое объединяло: обе не имели мужей, обе пришли к вере через осознание греха, обе не захотели придать его забвению. Для обеих внешняя жизнь была лишь дополнением к напряженному внутреннему стремлению к Богу и прощению. К тому же Эмма с годами все острее чувствовала свое одиночество. Жила она одна в небольшом поселке, примостившемся ненавязчиво к подножью стройной горы, в маленьком домике с низкими окошками, состоящем из двух комнат и кухни, с благоухающим по весне хризантемами двориком, кошкой и собакой. Работала на небольшой частной ферме, выращивавшей терпеливо и добросовестно натуральные, ненахимиченные зелень и овощи, и хотя со всеми, кого знала, состояла в хороших отношениях, близко ни с кем не сходилась. В те несколько недель общения с Ванессой она поняла, как не хватало ей искренней женской дружбы и как прекрасно таковая может лечить сердце. Она знала, что Ванесса собирается вернуться в Россию, и заранее переживая разлуку, не хотела упустить ни одной возможности встретиться.

В пятницу — уже неожиданно жаркий май прискакал на длинных лучах, зажигая желтым, синим и красным светильники первых горных цветов, — когда у Эммы выдался выходной, они отправились на весь день в маленькое путешествие.

Надо видеть, как полноводный Гудзон голубым ожерельем любовно оттеняет свежую зелень бархатных холмов, обласканных солнцем и таящих в глубине девственную прохладу, прозрачные роднички, бьющие из земли звонко, словно колокольчики, огромные каменные глыбы в человеческий рост, непонятно, как там очутившиеся, будто вечным Сизифом поднятые на неимоверную высоту — где-то и он сам присел передохнуть неподалеку, возле какой-нибудь широкой сосны, замерев лет на тысячу в предчувствии новой эры бесполезного труда, а все из-за дерзости, из-за пресловутой гордости, царствовал бы себе над Коринфом и почил бы в срок... а под вечер, чуть стемнеет, зажгутся костры и начнут свои диковинные танцы тусклоокие гномики, охраняющие подземные богатства, встретившиеся однажды четыре века тому назад с глазу на глаз самому Генри Гудзону в один из его походов и обратившие в подобных себе бородатых карликов большую часть его команды посредством магического напитка (назидание путешественникам — как бы ни мучала жажда — не брать ничего из рук незнакомцев); и еще, и еще — белые гигантские зайцы, говорящие ели, быстрые, как осы, летающие змеи и многое, многое из реальности и легенд, что смешалось в единый, живой шедевр.

— Смотри, — восторженно восклицала Эмма, показывая то на дерево, то на птицу, то на приоткрытый рояль темно-синего неба с белыми клавишами облаков — вот-вот зазвучит оттуда неслыханная, утоляющая любую боль музыка; то на раннюю, матовую, совершенно круглую луну, выплывшую, как нежный младенец из купели. — Смотри, запоминай. Завтра все будет иначе. Да и что мы знаем про завтра?

На обратном пути попался небольшой индейский ресторанчик. Ванесса сразу узнала его — это было то место, где несколько лет назад они с Артуром случайно встретили Андрея и Майкла. Она подумала повернуть назад, но Эмма уверенно шла впереди, убеждая, что здесь их ждет самая вкусная еда на свете — креветки в винном соусе и душистый тыквенный пирог. Не стоило ее огорчать. Столик, который им вежливо предложил официант, оказался тем же самым — у окна, здесь Несса и оба ее мужа сидели в странной, противоестественной близости и непереносимом напряжении. Сквозь тщательно вымытое стекло блестело то же зеркальное, неподвижно ленивое озеро. За ним тянулся и горел в закатном пламени лес, и в нем готовилась к теплой, вольной ночи семья оленей, за которой с тайной тоской они втроем тогда наблюдали, пока подвыпивший Майкл артистично и громко рассказывал о своих пристрастиях в блюдах, в литературе и в женщинах.