– А где же ещё?

– Не буду, Варвара Ивановна, ходить вокруг, да около: дело не очень хорошее. Невнимательность твоего сына стала причиной гибели военного самолёта и пилота. Вы понимаете, что это значит?

– Да что вы такое говорите?!
– бледнея, улыбается, Варвара Ивановна.
– Лётчик погиб из-за моего сына?! Вы, товарищ директор, похоже шутите?

– Какие уж тут шутки! Твой сын, не знаю - умышленно или не умышленно, передержал в серной кислоте партию корпусов бензонасосов, используемых в двигателях самолётов. В результате в корпусах образовались микротрещины, ставшие причиной гибели самолёта. Твой сын - преступник. Он должен понести заслуженное наказание.

– Господи, да он же ребёнок совсем! Как же так? Вы же понимаете, что он сделал это не специально, а по неопытности?

– Мальчика твоего, конечно, жалко. Если попадёт в НКВД - он пропадёт. Это ясно. Но выход есть. Ты должна взять вину на себя, а твой Ваня должен исчезнуть.

– Как это - исчезнуть?

– Я имею в виду - уехать далеко и надолго: скажем, записаться добровольцем на фронт.

– Ой, да кто ж его на фронт пустит?

– Пустят. У меня есть кое-кто в военкомате. Послушай, Варвара Ивановна, если хочешь сберечь сына - нужно сделать так, как я сказал. Звонить военкому?

– Честное слово, я как будто во сне, ничего не соображаю, - говорит Варвара Ивановна.
– Коли по-другому нельзя, то я согласная,

Когда Самоверова уходит, Прокопий Петрович достаёт из сейфа, где совсем недавно лежали деньги, много денег, початую бутылку коньяка и пьёт из горла махом всё содержимое. Хмель ожидаемо дурманит голову, Прокопий Петрович опускается на колени и, рыдая, умоляет кого-то о прощении.

– Прости меня, прости! Слаб я, слаб.

0x01 graphic

И вот боец второй ополченческой роты Первомайского района города Москвы Ваня Самоверов лежит, на верхнем ярусе двухъярусной кровати, уставившись в близкий потолок. Он со страхом ждёт сигнала "подъём". Вчера, во время строевых занятий, под дождём и снегом он простудился и теперь его знобит. Он ощущает постыдную слабость, которая может не дать ему, как всем, подняться. И вот звучит команда:

– Рота подъём!

Скрепя зубами, Ваня буквально заставляет себя перевалиться на бок. Он падает на плечи бойца с нижнего яруса.

– Самовар, совсем, что ли охренел?!

– Прости, - шепчет Ваня, облизывая сухие губы.
– Что-то мне не по себе.

– Кончай дурку валять. Бежим строиться, а то из-за тебя всем влетит.

Хватая с вешалки шинели и шапки-ушанки, ополченцы выбегают на улицу в январский холод и темень. У Вани шинелька узковатая. Он влезает в неё с трудом. От боли в мышцах рук прошибает слеза. В голове одна мысль - не упасть! В строй он встаёт последним. Тотчас следует команда:

– Рота, равняйсь! Смирна! Вольна!

Сейчас должны распустить на помывку и завтрак. Ваня надеется за это время прийти в себя, согреться чаем. Но вместо этого вновь звучит команда:

– Равняясь! Смирна! Вольна! Слушать всем внимательно, что скажу, вопросы не задавать. Ополченцы, по хорошему, нам надо бы ещё немного поучиться, но Родине нужны солдаты на фронте, поэтому...

Командир роты говорит что-то ещё. Но Ваня плохо разбирает смысл слов. Он полностью сосредоточен на себе: ему кажется, что у него распухла голова, а уши забиты ватой.

По команде рота разворачивается направо и начинает движение. Ваня видит только спину идущего впереди. Издалека доносится голос:

– Самовар, ещё раз на пятки наступишь, в глаз получишь.

– Прости, я нечаянно.

Оказавшись в кузове тентованного грузовика зажатым между двумя бойцами, Ваня согревается. Он ощущает запах махорки. Это курит сосед справа..

– Дай, курнуть, - просит Ваня.

– Ты же не куришь.

Ваня смотрит товарищу в глаза и тот сдаётся:

– Ладно, затянись пару раз.

Ваня втягивает в себя обжигающий дым. Кажется, вовнутрь ему залили кипяток. Он заходится в кашле, и с каждым кхыком у него звенит в голове. После второй затяжки, давшейся Ване значительно легче, к нему приходит понимание, что он непременно поправится и, действительно, через короткое время он чувствует себя здоровым, как будто ничего и не было.

– Братцы, интересно, куда нас везут?
– повеселевшим голосом спрашивает Ваня.

– На фронт, куда же ещё,- отвечает ему кто-то.

* * *

– Андрей Иванович, товарищ генерал!
– только и успевает произнести сержант Трушкин, и от толчка в спину скатывается вниз по ступенькам на земляной пол блиндажа. На месте сержанта образуется мощная фигура командующего Калининским фронтом генерала Конева. Несколько секунд внимание командующего отвлечено неловкими кульбитами сержанта. Однако и этого, выигранного хитрым Трушкиным времени, оказалось достаточно на то, чтобы медсестра Нина сиганула за занавеску, а генерал Ерёменко застегнул на все пуговицы китель и встал по стойке "смирно".