– Для меня это достаточно быстро. Сиденья хорошие, – добавила она.

– Сиденья Рекаро.

– А верхний люк открывается автоматически?

– Нет, надо самому ручку покрутить. Это гораздо лучше, автоматика, да еще и электрическая, быстрее ломается. А за ремонт берут просто бешеные деньги. Багажник на четыреста девяносто литров, есть свет. Если, например, вам детскую коляску перевезти и все такое.

– О‑о‑о, спасибо за комплимент! А бензина много жрет?

– Нет, что вы, не больше нормы. Один и шесть. В городе, может быть, один литр уходит. Так что считайте.

– Я ее несколько раз видела, – вырвалось у нее.

– Правда? Ну и как, понравилось?

В голосе его появились подозрительные нотки.

– Мне надо сначала раздобыть деньги.

– Вопрос в том, хватит ли их у вас.

– Хватит.

– Вы же не спросили про цену.

– Я и не думала это делать. Я вам сделаю предложение, от которого вы не сможете отказаться.

– Ну, вы прямо как крутой мафиози разговариваете.

– Ага.

– По правде говоря, я ее продавать не хочу.

– Ясное дело, но, наверное, деньги любите не меньше, чем другие, так что все будет в порядке.

Она повернулась и почувствовала, как лезвие ножа вонзилось ей в бедро.

«Черт побери, мне не страшно», – подумала она.

– И это ваше предложение, – откашлялся он, – в чем же оно состоит?

– Вам это, конечно, хочется знать. Так вот: я сначала проедусь на ней, потом проверю внутренности и ходовую часть, причем мне хочется проделать это при свете дня. И, разумеется, не будем забывать про проверку в Союзе автомобилистов.

– Так вам нужна «Манта» или нет?

– Кажется, вы говорили, что не хотите продавать?

В салоне становилось жарко и влажно, окна запотели. Он включил вентилятор. Эва повернулась к окну и в последний раз посмотрела на город. На новом строящемся железнодорожном мосту виднелось пламя сварки. На дороге становилось все меньше машин, фонари по обочинам поредели. На перекрестке он взял влево и продолжал ехать на юг. Здесь, наверху, река выглядела спокойнее, хотя течение оставалось достаточно сильным. Через несколько минут, проведенных в молчании, он неожиданно повернул направо. По левую руку остался аэропорт; теперь Эйнарссон медленно ехал по ухабистой дороге, миновал маленькую рощицу и остановился на открытом месте прямо на берегу реки. Эве это не понравилось. Здесь было слишком безлюдно. Мотор по‑прежнему работал, он урчал надежно и негромко, никаких сомнений: машина в прекрасном состоянии.

– Отличное место для рыбалки, – сказал он и нажал на тормоз.

– Девяносто две тысячи, – быстро проговорила она, – верно? Надеюсь, вы со спидометром не мухлевали?

– Да нет, черт побери! Какая же вы подозрительная!

– Мне просто показалось, что мало. Это же типично мужская машина, а мужчины ездят много. Моя «Аскона» восемьдесят второго года, а пробег сто шестьдесят.

– Ну, тогда вам явно нужна новая машина. Ну что, посмотрим движок?

– Не видно же ничего!

– Не страшно, у меня фонарь.

Он заглушил мотор и вылез из машины. Эва собралась с силами и открыла дверцу – мощный порыв ветра чуть не вырвал ее из рук.

– Чертова погода!

– Просто осень. – Он поднял капот и зафиксировал крышку. – Сегодня вымыл мотор, честно скажу. А то бы вы ничего не увидели.

Эва встала рядом с ним и заглянула вниз. Все сияло.

– Господи! Сияет – просто как фамильное серебро.

– Ну, а я что говорил! – Он повернулся к ней и осклабился. Одного клыка во рту не хватало. – Отличная машина «Опель». Очень просто устроено, каждый сам может все починить.

– Возможно, но я сама этим заниматься не буду…

– Ну, ясное дело. У меня тут есть кое‑какие детали, я вам прямо с ними продам, на случай, если что‑то случится с машиной.

– А что вы себе вместо нее думаете покупать?

– Еще не решил, жутко хочется «БМВ». Посмотрим. Я помню про предложение, от которого не смогу отказаться.

Он снова нырнул в мотор, а Эва уставилась на его отвислый зад, обтянутый тесными джинсами; куртка задралась, между нею и ремнем обнажилась полоска кожи, белая и потная, как тесто.

– Помните, я говорил, что масло подтекает? Мне кажется, это здесь. Тут надо просто прокладку поменять, и все дела. Тридцать крон стоит, не больше. У меня наверняка дома где‑то такая валяется.

Эва не отвечала. Она все смотрела и смотрела на его задницу, белую кожу и пряди светлых волос. На затылке волосы начали редеть. Она забыла, что надо отвечать. Вокруг было тихо, она слышала шум реки, ровный и успокаивающий. Бедняга шофер, думала она, наверняка все еще сидит в комнате для допросов. Ему уже надоел растворимый кофе, мучается из‑за того, что у него нет алиби. Алиби у человека есть не всегда, а иногда бывает и такое, на которое лучше не ссылаться. Может, у него есть подружка, и если он ее втянет в это дело, то его брак рухнет, если он уже не рухнул из‑за его ареста. И у соседей теперь сложится о нем совершенно определенное мнение, и внукам его надо будет придумать, что говорить соплякам в школе, когда пойдут слухи о том, что их дедушка, возможно, и есть тот, кто пришил шлюху на Торденшоллсгате. Не исключено, что у него слабое сердце, может, с ним инфаркт случился, и он умер прямо во время допроса! Или же у него вообще нет никакой подружки на стороне, он просто мечтал о ней, просто ездил по городу, чтобы побыть одному, ненадолго выбраться из дома. Останавливался у ларька, покупал себе сосиску, перекусывал или же просто гулял вдоль реки и дышал свежим воздухом. И ведь никто в это не поверит, потому что взрослые мужики, дедушки, не катаются по вечерам в машине без всякой цели, независимо от того, совершают ли они преступления на сексуальной почве или же у них есть любовница. Насчет ларька с сосисками – придумайте что‑нибудь получше. Итак, в последний раз спрашиваем: «Когда вы были у Майи Дурбан?»