Шрифт:
Феликс заскрипел стулом и хмыкнул.
— Ты что-то сказал?— взглянул на его крепкую спину Сергей.
— Кайся, — пробурчал ретушер.
У двери редакторского кабинета Машенька напомнила:
— Не спорь, не перебивай... Ты ведь знаешь его?
— Бей себя в грудь, признавайся, в чем был и не был виноват, — подхватил Сергей. — Говори, дескать, молод, исправлюсь... Боюсь, не поможет мне все это, Машенька. Ведь редактор-то у нас не дурак...
— Спасибо, Волков, за столь лестную аттестацию...— Дверь неожиданно распахнулась перед самым носом Сергея, и на пороге появился монументальный Александр Федорович. — Не дурак, значит, ваш редактор? Ну, порадовал!.. Заходи, дорогой, заходи, я тебя уже давно жду тут, скучаю. Машенька, ко мне никого!
Усевшись за письменный стол, Голобобов из-под густых лохматых бровей с интересом взглянул на фотокорреспондента.
— В грудь не надо себя колошматить, на молодость тоже не ссылайся, слава богу, женат, небось скоро папашей будешь? .. Расскажи лучше, что же у тебя там произошло с Лобановым? По какому такому праву ты сорвал ответственное редакционное задание?
— Он ведь вам, наверное, говорил...
— Это он, а я хочу тебя, голубчик, послушать. Просто умираю от желания.
Голобобов поудобнее уселся в тягуче заскрипевшем кресле, откинулся на спинку и сцепил маленькие пухлые руки на необъятном животе. На одном из пальцев желто блеснуло глубоко врезавшееся обручальное кольцо. Все это вступление было не совсем обычным и потому тревожным. Как правило, редактор сначала гневно обрушивался на провинившегося сотрудника, потом нехотя выслушивал жалкий лепет оправданий. А тут выходило все наоборот. Переступая с ноги на ногу и собираясь с мыслями, Сергей откашлялся, почесал указательным пальцем переносицу: он не знал, с чего начать.
— Я жду, — посуровел пристально наблюдавший за ним редактор.
И тогда Сергей, вздохнув, все откровенно рассказал. И про переодевание, и про старика с медалями, и про приемник с книгами, притащенными с другого конца деревни от агронома...
В середине его несколько сбивчивого и взволнованного повествования пришел Павел Петрович Дадонов. Очевидно, приказ редактора «Ко мне никого!» к заведующему, сектором печати обкома партии не относился. Дадонов кивнул им и тихонько уселся на черный диван. Стараясь не привлекать к себе внимания, закурил. Высокий, худощавый, с моложавым лицом, он внимательно слушал, посматривая на Сергея веселыми серыми глазами. По всему было видно, что у Дадонова хорошее настроение.
— Вот почему я отказался делать липовые снимки к липовой полосе, — довольно спокойно закончил Сергей.— Это самое настоящее очковтирательство. Обман читателей. Если бы такая полоса появилась, над нами вся деревня смеялась бы, да что деревня — район!
— Липа, очковтирательство, обман читателей.. . — повторил Голобобов. — Как ты легко такими словечками-то бросаешься! Послушать тебя, так надо газету закрывать... Черт знает, чем мы тут занимаемся! Сплошным очковтирательством и обманом читателей... Какого ты года рождения?
— Мне двадцать четыре, — ответил сбитый с толку Сергей.
— Когда ты, как говорится, под стол пешком ходил, Лобанов уже был членом партии. Это я так, для справки. Но, тут я с тобой согласен, не прав он, что устроил эту возню с чужим приемником, притащил книги... Так и не надо было всю эту мишуру снимать! Твоя задача людей показать: как они работают и отдыхают. Мог ты это прекрасно сделать и без приемника. За самоваром сфотографировал бы. Сидят и пьют чай. А то, что они переоделись, ничего страшного. Каждому хочется понаряднее выглядеть на снимке. И ордена-медали, заработанные на фронте, лишь украшают человека. И правильно, что
Лобанов посоветовал старику надеть их... Не вижу я, Волков, серьезной причины для твоей амбиции. И потом, ведь ты не знал, что напишет Лобанов...
— Знал, — упрямо сказал Сергей. — Это было бы сплошное вранье! Я же видел, как он с колхозниками обращается... Будто не живые люди, а чурбаки! Вы бы посмотрели на лица этих людей! Сидели, как в воду опущенные, шею повернуть боялись. Манекены какие-то, а не люди. Уж если Лобанов не постеснялся на глазах колхозников через всю деревню тащить чужой приемник в дом, то в своей статье он мог написать все, что ему вздумается... Не мог я иллюстрировать такую полосу. Я бы тогда был... как это? Соучастником этой липы, мистификации.
— Преувеличиваешь ты, Волков!
— Я не могу вам, Александр Федорович, объяснить, но я... Я возненавидел бы свою профессию, если бы мои снимки появились в этой полосе.
В кабинете стало тихо. Голобобов, поглаживая пальцами круглые щеки с мешками под глазами, смотрел в окно. Дадонов приподнялся с дивана, достал со стола пепельницу и, поставив на колени, стряхнул пепел. Худощавое лицо его было непроницаемым.
— Нашла коса на камень! — сказал редактор.— И Лобанов тут метал громы и молнии... Какая между вами кошка пробежала?