Повезет, конечно, не каждому, но у ковыля это единственный способ расселения — по воздуху. Воздушным путем попадают семена в лес и прорастают там на свободных местах. И становится ковыль одним из самых первых поселенцев на боровых вырубках, на сосновых гарях, где с ним не могут конкурировать чахлые мхи, оставшиеся без защитного полога. Уже на третье-четвертое лето ковыль в таких местах почти хозяин, только другие, лесные жаворонки поют над ним, и не только днем, а и ночью. И никогда его тут не косят, отсюда он сам разлетается на новые земли, возвращаясь и в родную степь. На окруженной высоким лесом пустоши воздух нагревается, как в огромной духовке. Пролетающий над деревьями ветерок запустит туда свою мягкую лапу и, превратившись в горячий вихрь, поднимет с собой всю массу перегретого воздуха, прихватив и те перья, которые уже пригодны для полета.

Ковылю все равно, что под ним, тучный степной чернозем или почти бесплодный песок древних дюн. Было бы достаточно солнца. Поэтому, когда, подгоняя друг друга, потянутся вверх молоденькие сосны, еще до того, как сомкнутся их нижние ветви, исчезнет ковыль, как будто и не рос тут никогда. Но достигнет лес полной спелости, и снова повторится все в том же порядке, и снова рядом с сон-травой и кошачьей лапкой будет серебриться цепкий к жизни ковыль.

Боятся ли степные травы засухи? Да, боятся. Одни — больше, другие — меньше. Перистый ковыль — один из самых стойких. В годы с обычными засухами он своим цветением скрашивает унылый вид разнотравной степи, тогда как многие его соседи отказываются от цветения до лучших времен. Но полностью торжествовать над стихией не способен и ковыль, и в самые свирепые засухи, начинавшиеся не весенней порой, а осенью, не зацветал. Так было в 1946 и 1972 годах, когда приходила в Черноземье великая сушь.

В такие годы ковыль пытается возместить упущенную возможность в дни золотой осени, когда в лесных полосах не отдельными кострами, а всеобщим пожаром полыхают клены. Тогда, после еще не остывших дождей рядом с голубыми звездами цикория, сбившегося с нормального ритма цветения, рядом с белыми и розоватыми зонтиками поздноцветущей гирчи, под синим-синим небом трепещут на ветерке редкие осенние пряди ковыля. Семенам их уже не созреть, а перьям не подняться в последний полет. Поникнут они под затяжными дождями, прибьет их к земле, и в прах превратится эта поздняя красота: ковыль — трава летняя.

Под Верхним Мамоном асфальтовая лента шоссе Москва — Ростов, перекинувшись через Дон, уходит к югу по высокому правобережью. Тут с любого бугра видно, как всюду змеятся балки. То суживаясь и углубляясь, то распахиваясь широко и полого, маленькие вливаются в большие, большие уползают к Дону. Ровного места совсем мало. Это не «раны» земли, не голые овраги с обвалами и оползнями, вырезанные в ее теле буйными вешними водами. Склоны каждой выглажены временем и не паханы от сотворения.

Кое-где сочатся роднички, короткий путь которых до глубокой осени обозначен свежей зеленью. Но русла большинства балок безнадежно сухи. Весной серебрятся там ковыли, к осени густеет седина полыни и сухоцвета, и лишь кое-где удалось укрепиться колючим кустам боярышника.

Все это видно с шоссе. Однако скорость и расстояние, сотни попутных и встречных автомобилей, шеренга столбов, плотные лесополосы, автобусные павильончики лишают степной пейзаж его первобытной живописности. Но если свернуть за рекой Богучаркой в одну из безымянных балочек, по дну которой извивается едва заметный проселочек с почти заросшей колеей, попадешь на дорогу в мир прошлого наших степей — в Дикое поле.

Там на более или менее ровных местах, на самых пологих склонах — поля, а среди полей оставлен заповедным кусок целины (Хрипунская степь), где в мае волнуется ковыль, цветут колокольчики и желтоцветный русский василек, а в середине лета стрекочут серые степные кузнечики. Есть и другие куски целины, незаповеданные: никто не собирается их пахать, потому что никакого урожая не собрать с мелкощебнистой, скудной почвы, где даже дикие травы не образуют прочных дерновин. Однако здесь даже в середине самого засушливого лета нет унылого однообразия выгоревших пустошей. Повсюду разбросаны рослые кустики кермека — травы азиатского происхождения. И в зной, и в сушь на безлистых веточках раскрыто множество крошечных сиреневых цветочков. В самую жару цветут солонечник и желтая резеда. Сухоцвет, даже высохнув, сохраняет скромную красоту цветения: сиренево-розовые лучистые корзиночки создают впечатление, что они только-только раскрылись навстречу утреннему солнцу, хотя из них давно уже высыпались созревшие семена.

Много бледно-желтой скабиозы, соцветия которой будто обкусаны мелкими, неровными зубами, за что трава получила название чертова обгрызка. Днем по этим соцветиям перепархивает множество крупных темнокрылых бабочек бризеид. Это настоящие степные бабочки, но и их полуденное солнце заставляет прятаться в промоины, широкие трещины и глубокие колеи. Ночью насекомых больше. К огню костра слетается масса мелких бабочек. Привлеченные их мельканием, прилетают поохотиться бесстрашные богомолы. Выползают из неведомых убежищ осторожные ночные охотники — степные гадюки. Они мельче лесных, не так смелы, и о их присутствии узнаешь по старым, пересохшим шкуркам-выползкам. Иногда в отблеске пламени мелькнет рикошетом большой тушканчик или бесшумно пробежит светлоиглый ушастый еж.

Есть здесь охотник и на ежа, и на тушканчика, и на зайца-русака. Филин. Гнездится на земле, днем отсиживается то в промоине, то под обрывчиком, а когда не жарко — на открытом склоне. Прижмурив оба глаза, напоминает небольшой валун, каких немало натащил сюда в давние времена ледник. Рыжеватый пером, он не выделяется на рыжеватой почве. На таком фоне трудно заметить не только одинокого филина, но и табунок дроф, распластавшихся на выгоревшей траве. Крупные птицы становятся невидимками там, где, кажется, жаворонку спрятаться некуда. Напуганные, они, разбежавшись вниз по склону, сильными взмахами вылетают из балки и скрываются за бугром.