Был, кстати, один иностранный ученый, который позволил себе усомниться в амебином этом наглядном бессмертии. И что же? Потратил всю жизнь – вы подумайте: всю! – следя за амебой. Не ел и не спал. Ходил сорок лет в тех же самых ботинках. Смотрел на нее воспаленно, дрожа, как Ленский – на Ольгу. Она же спокойно делилась, делилась… И так поделилась три тысячи раз. Пока этот страстный ученый не умер. Обидно, конечно. Сама же амеба, с которой он, бедный, провел свою жизнь, кончины его не заметила даже.

Не стала бы я утверждать никогда, что есть и среди психиатров умные. Ну, может быть, два или три человека. И я объясню почему, объясню. Читайте спокойно и не горячитесь. Они ведь уверены в том, что всех нас – людей, представителей разных профессий – давно раскусили и проштамповали. А нас не раскусишь и не проштампуешь. Ведь мы – неожиданность, тайна, сюрприз. Один вот (не буду его называть), прочтет – покраснеет, он так написал: «Смерть связана с утратой сексуального чувства «либидо». Пока в процессе жизни продолжает вырабатываться избыточная энергия, обеспечивающая побуждение к сексуальной функции, естественная смерть не происходит. Можно сказать, что сексуальность – это переживание, способствующее жизни индивидуальности».

Ну, как возразить подлецу и безумцу? Теперь, значит, что же? Им, милым и кротким, которые вяжут чулки у окошка, растят себе внуков и варят варенье, – им что, отправляться пора восвояси? А может, собрать всех да сбросить с утеса? Небось не амебы, на берег не выплывут!

На самом же деле все было вот так:

И заповедовал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть. А от дерева познания добра и зла, не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертию умрешь. И сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку одному, сотворим ему помощника, соответственного ему. Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей. И нарек человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым, но для человека не нашлось помощника, подобного ему. И навел Господь Бог на человека крепкий сон, и, когда он уснул, взял одно из ребер его, и закрыл то место плотию. И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привел ее к человеку. И сказал человек: вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей, она будет называться женою, ибо взята от мужа. Поэтому оставит человек отца своего и мать свою, и прилепится к жене своей, и будут одна плоть. И были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились.

И дальше написано просто и ясно:

Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог. И сказал змей жене: подлинно ли сказал Бог: не ешьте ни от какого дерева в раю?

И сказала жена змею: плоды с дерев мы можем есть. Только плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть.

И сказал змей жене: нет, не умрете. Но знает Бог, что в день, когда вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло.

Вот здесь не дыши, дорогой мой читатель. Лукавит змей – да. Но не лжет. Жена ведь боится, что в ту же секунду, как только отведает плод вместе с мужем, так смерть и наступит. Ударит в них и поразит, будто молния. Но Бог говорил ведь совсем о другом. Он предупреждал, что отнимет бессмертие.

Адаму же сказал: за то, что ты послушал голоса жены твоей и ел от дерева, о котором Я заповедовал тебе, сказав: «не ешь от него», проклята земля за тебя: со скорбию будешь питаться от нее во все дни жизни твоей. Терние и волчцы прорастит она тебе, и будешь питаться полевою травою. В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты, и в прах возвратишься.

Вот это и есть наказание – смерть. А жить можно долго, хоть до изнуренья! Болеть, выздоравливать и размножаться, и делать покупки, и рыбу удить, но только нельзя забывать, что, наевшись, размножившись и излечив все болезни, ты должен вернуться обратно в ту землю, откуда был взят.

Итак, человек (скажем проще, Адам!), отведав запретного плода, был изгнан, стал смертен (хотя прожил долго, и это указано: сто тридцать лет!), но Еву познал, и она зачала.

И начался грешный наш род человеческий.

Откуда при этом тревожном начале возьмется вдруг счастье на свете? Берется. И длится, и длится, и длится, и длится. Загадочно, и вопреки, и бесстрашно.

Смотрите, как это случилось с Алешей. На каждое свидание Катя приносила ему яблоко. Он ел его и улыбался глазами, совсем как отец. Зима была в самом разгаре, снег сыпал и сыпал. И было морозно, но холодно не было. Морозно, свежо, хорошо, вот и все. После уроков он даже не заходил домой, хотя учился в Хлыновском тупике и до дому была ровно одна минута ходьбы, но дома могли задержать разговором, обедом, скандалом – да мало ли чем, – а сразу же ехал к ней на Якиманку и ждал ее там во дворе. Она выходила, вернее сказать, выбегала, и цвет ее глаз поражал все сильнее. Алеша не мог к ним привыкнуть. Нельзя было поцеловать ее сразу – морозный сияющий воздух был полон чужими зрачками, как сад мошкарой. Он брал ее сумку. Они уходили. И рай уносили с собой. И все занесенные снегом – то в блеске веселого солнца, а то в синеве уютных и ранних, стыдящихся сумерек – знакомые каждому скверы, дворы тогда становились их садом Эдемским, и птицы московские криком своим, и гвалтом голодным, и быстрым полетом, сверкая на фоне сплошной белизны, их не беспокоили, точно как те, счастливые, сытые птицы в Эдеме отнюдь не тревожили Еву с Адамом.

Им было не просто хорошо вместе, им было так хорошо, что все время хотелось выплеснуть наружу избыток своего счастья, и потому они вели себя подобно детям или молодым животным, выпущенным на волю из душных житейских загонов и клеток. Они, например, смахивали снег с детских качелей, и эти качели со скрипом и скрежетом взмывали наверх и опять опускались, постанывая и кряхтя в удивленьи, они залезали по пояс в сугробы, пытаясь достать голубую сосульку, причудливо свесившуюся с карниза, они разбегались, заметив дорожку из синего плотного льда на асфальте, и, крепко обнявшись, катились по ней. Бывало, что падали. И хохотали. И были подъезды с их мокрым теплом и стенами цвета болотной лягушки, где рай становился немыслимо ярок, терял ледяную свою белизну и переливался, как переливались какие-нибудь водопады в Эдеме, играя то бликами, то золотыми и синими вспышками мощного света.