Отец догадался, он понял. Его фотографии стали тускнеть и сделались частью обоев. Какое-то время он словно бы ждал, что, может быть, мама еще и опомнится, но мама его уже не замечала. Тогда он смирился, ушел насовсем. Обычно умершие так поступают.

Заехав в Немчиновку после гастролей, Анна увидела, что не только Алеша, но и мама изменилась почти до неузнаваемости: она стала очень худой, раздражительной. И тоже была целиком в своих мыслях.

– Что, с Сашей расстались?

– Не знаю! – почти даже вскрикнула мама. – Не знаю!

Расспрашивать Анна не стала. О Саше они с мамой не говорили. Не только сейчас, а почти никогда. Двадцать лет назад, когда мама начала периодически исчезать из дому, а ночью бродить по квартире и плакать, Анна переживала это едва ли не меньше, чем даже отцовскую смерть. Потом постепенно привыкла. Но все это снова вернулось, когда ее собственный муж начал ей изменять. Она чувствовала отвращение не только к нему и той неизвестной женщине, которая отнимает его, но и к себе самой. Она была в роли жены, от которой «гуляют», а в роли ее настрадавшейся матери была неизвестная женщина. Ей вдруг начинало казаться, что грех ее матери – это проклятье, которое всех и разрушит: и Анну, и мужа, и сына.

Она понимала умом, что и Саша, и муж ее, и миллионы мужчин, которые, даже любя своих жен, заводят подруг и уходят к подругам (а то остаются, живут на два дома), – она понимала, что все эти люди нисколько не связаны между собой, но что-то сдвигалось в ее голове: она обвиняла ту общую силу, которая их уводила из дому, детей заставляла страдать с малолетства, а жен временами лишала рассудка, как это случилось, в конце концов, с Лизой.

Она и нуждалась по-прежнему в матери, но и презирала ее иногда, – настолько, что даже в глаза не смотрела, и мать это знала, терпела и плакала.

Итак, они взяли сына и Яншина, вернулись в Москву. Пес в городе начал хандрить, стал брезливым, лежал на подушке и тихо скулил. К нему приглашали врача прямо на дом. Врач был очень стройным красивым грузином.

– Ну, што, дарагой? – говорил он любовно. – Опять нездоровится? Што, дарагой?

И делал укол, и сквозь складки бульдожьи пытался услышать биение сердца.

В тот день, когда вдруг выпал первый снежок, и Яншин лизал его радостно, жадно, Алеша вернулся домой очень поздно. Сын был словно весь воспален изнутри. Она поняла: он вернулся от женщины. И ей почему-то тогда показалось, что женщина эта, возможно, с ребенком. А он еще мальчик, ему нет шестнадцати!

Она наблюдала, как сын снял ботинки и, щурясь, прошел мимо сразу на кухню.

– Алеша, садись. Я тебя накормлю.

– Не нужно, я ел.

– Где ты ел? Что ты ел?

– Не помню. А, помню! Я ел у Нефедова.

– И что ты там ел?

– Мама, это допрос?

– Ну, раз ты не хочешь со мной говорить… – сказала она.

Глаза его стали туманными.

– Мама! Я просто был в школе, потом у Нефедова. И делал уроки. О чем говорить?

– Ты врешь, – прошептала она точно так же, как вечно шептала обманщику-мужу. – Алеша, ты врешь! У какого Нефедова? Какие ты делал уроки? Неправда.

– Ну, если ты знаешь, – сказал он спокойно. – О чем говорить?

Тут Анна опомнилась.

– Алеша! Мы были друзьями с тобой…

Он вдруг посмотрел точно так, как отец: с внимательной и осторожной печалью.

– Ты, мама, смешная. Друзья есть друзья. Мне кажется, это какая-то пошлость – считать, что родители – это друзья. Родители – это другое.

– Другое? – она растерялась.

– Другое.

Опять этот взгляд.

– Алеша, постой! Подожди! Где ты был?

– Но я ведь сказал тебе: был у Нефедова.

Она повернулась и вышла из кухни. Сын вырос. И он стал таким, как отец.

Во сне она каждый раз видела себя подростком, и все, что происходило, всегда происходило в том старом доме на Серпуховке, которого давно нет, его снесли. После странного и оставившего у нее неловкое чувство разговора с Алешей Анна долго не могла заснуть. Она знала, что он, закрывшийся в своей комнате, тоже не спит, и ей хотелось войти к нему, обнять, поцеловать, прижать к себе, заставить, в конце концов, рассказать ей, что с ним происходит, и если возникла какая-то девочка, девушка, женщина и трудно ему, так, как трудно бывает тому, кто ступает на очень горячий, совсем раскаленный под солнцем песок, – то кто же сейчас, кроме матери, кто же…

И Анна заснула. Дом на Серпуховке немедленно вырос на том самом месте, где он стоял прежде. Она, муж и мама сидели и ели. Их стол висел в воздухе. Земля внизу напоминала мякину, была очень черной, горячей и влажной. Вокруг небольшого здания слева шныряли и что-то кричали пожарные. Она догадалась неведомо как, что в здании скрылись бандиты и взяли в заложники тех, кто внутри.

– Володя, смотри! Это, кажется, техникум, – сказала она.

– Не техникум. Школа, – ответил ей муж. – И при ней детский сад.