Все время он вспоминал Джулию Ломбардини.

Время, проведенное с Джулией, было светлой идиллией в его жизни. Однако Виктор был достаточно честен, чтобы признать, что его моральная двуличность отравила эту идиллию для них обоих. Он осознавал, что, вопреки мнению публики, не является образцом порядочности. Многие из обвинений Люсиль имели под собой почву. Вот почему он всегда с большой неохотой поучал своих детей, особенно Дрю. К несчастью, Дрю периодически нуждался в проповедях; вот и в это майское утро, когда сын появился в его офисе, досточтимый президент «Дек-стер-банка» приготовился к атаке.

— Доброе утро, отец.

— Доброе утро, Дрю.

Дрю сел на стул перед его столом, гадая, о чем будет разговор. У Виктора не было привычки вызывать сына в офис для пустых бесед.

— Дрю, — наконец начал Виктор, — мне не надо напоминать тебе, что отношения между отцами и сыновьями могут быть трудными. Об этой проблеме написано столько пьес и поставлено столько фильмов, что она стала казаться национальным бедствием, даже если это и не так. И проблема еще больше усугубилась из-за ваших современных взглядов, которые кажутся моему поколению шокирующими. С другой стороны, я понимаю, что ты считаешь меня старомодным старичком...

— Ни в коей мере, — прервал его Дрю. — Я всегда думал, что ты весьма темпераментный мужчина, особенно в отношениях с женщинами.

— Уверен, ты считаешь это комплиментом. А я полагаю, что это — наиболее уничтожающая характеристика, данная моему образу жизни, и в этом мы очень отличаемся друг от друга.

— Брось, отец. Нет ничего плохого в том, что тебе нравятся женщины. Вы с матерью не сошлись характерами, поэтому вполне естественно, что ты развлекаешься на стороне.

— Это, наверное, естественно, однако не очень-то достойно восхищения. В любом случае не буду притворяться, что я был идеальным отцом или мужем. Но моя жизнь уже не представляет особой важности, в отличие от твоей. Ты — будущее, Дрю. Я хочу, чтобы ты был хорошим, уважаемым человеком, чтобы ты был лучше, чем я. Намного лучше. Думаю, в этом есть элемент самооправдания: мне хотелось бы через тебя загладить некоторые свои слабости. Наверное, это эгоистично, но я хочу этого. Я горжусь тобой, Дрю, ужасно горжусь. Ты мог бы превратиться в богатого, испорченного маменькина сынка, но, думаю, этого не произошло. Насколько я могу заметить, тебе по душе твоя работа в банке?

— Я бы хотел иметь более ответственную работу.

— Это можно понять. Хорошо, что у тебя есть честолюбие. Я хочу, чтобы ты был честолюбивым. Но вчера, Дрю, я узнал кое-какие новости, которые меня чрезвычайно встревожили.

«О-хо-хо, — подумал он, — начинается!»

— На Уолл-стрит ты носишь гордое старинное имя, — продолжал Виктор, — это имя принял я, но ты унаследовал его через свою мать. Ты никогда не видел своего двоюродного деда — Огастеса, с которым я часто воевал, иногда именно в этой комнате. Но Огастес Декстер, при всех его недостатках, был изумительно честным человеком, который никогда бы не стал иметь дело в человеком, сомнительным хоть в малейшей степени. Я старался вести себя так же во время работы в банке. И ожидаю от тебя такого же поведения. — Он помолчал, пристально разглядывая сына. — Это правда, что ты вложил деньги в фонд Сержа Виттгенштайна?

Дрю почувствовал дискомфорт.

— Даже если это и так, неужели я не имею права вкладывать свои деньги туда, куда захочу?

— Нет, не в фонд такого человека, как Виттгенштайн.

— Благодаря ему я сделал состояние! Я утроил свои деньги!

— На игре на повышение цены акций «Америкэн хотел»? Боже милостивый, как бы я хотел, чтобы ты потерял все свои деньги! Неужели ты не понимаешь, что этот человек принадлежит к отбросам финансового мира? Что он самый обычный вор, вытягивающий сбережения у тысяч инвесторов?

— Брось, отец, он же не один такой! Весь рынок акций — это игра, в которой грабят дураков. Любой парень с головой знает это!

— О да, бешеные деньги! А что будет, когда эти дураки прозреют, а, Дрю? Ты когда-нибудь думал об этом? Так легко относиться с презрением к тем неизвестным людям в Огайо, кто покупает акции и облигации! Однако они не дураки, Дрю. К тому же они еще и костяк нации, и я не позволю своему сыну наживаться за их счет! Ты понял меня?

Дрю бросил на него гневный взгляд:

— Я не «наживался». Я получил законную прибыль и не вижу в этом ничего дурного. Играл я на собственные деньги, причем мог бы их проиграть, однако выиграл. Не понимаю, почему ты обрушиваешься на меня, когда вся система работает на то, чтобы я занимался этим! Ведь капитализм — это и есть игра!

— Игра — да, но не рэкет! Ты знаешь, что фонд «Америкэн хотел» был жульническим от начала до конца. Неужели ты не понимаешь, что ты и я не можем себе позволить быть связанными с людьми, подобными Виттгенштайну? — Виктор перевел дыхание. — Я хочу, чтобы в свое время ты стал во главе банка. И ты знаешь это. Но, Дрю, хотя ты и мой сын и я тебя очень люблю, но, если в дальнейшем ты будешь иметь какие-либо дела с Сержем Виттгенштайном, мне придется пересмотреть вопрос о твоем будущем. Я не люблю угрожать, но в этом случае, чувствую, у меня нет альтернативы. Тебя, вероятно, возмущают мои слова...

— Возмущают? — взорвался Дрю. — Ты прав, черт побери, они возмущают меня. — Он встал и оперся на стол. — Послушай, отец, времена изменились, но ты не изменился вместе с ними. Ты сражался за своих мелких итальянских инвесторов, и ты победил. Я же сражаюсь за самого себя. И если ты думаешь, что я хуже тебя, тогда ты просто не знаешь своего сына. Так что, отец, можешь забрать себе свой «Декстер-банк» и подавиться им. Я ухожу!

Он ринулся к двери. Виктор был ошеломлен случившимся.

— Дрю! — закричал он. Это был скорее крик боли, а не гнева.