— Я тебе доложу, господин вельможный полковник, в от как, — говорил с многозначительным постным выражением лица воевода: — Я точно еще не стар, да познал тщету земного жития. О душевном спасении хочу мыслить, а не о телесных сластех. '

Полковник бросил жене недоверчивый взгляд и спросил воеводу.

— Твоя милость у нас в Гетманщине перво на воеводстве, или были прежде еше в каком нашем городе?

— В-малороссийских городех пришлось быть в первый раз у вас в Чернигове на воеводстве, а в Слободских полкех был воеводою в Харьковском полку в городе Чугуеве; там немного узнал я ваших людей. И скажу твоей вельможио-сти по душе: так полюбил ваш народ, что жалею, зачем не родился вашим человеком! Такие у вас добрые, богоугодные люди, от них же первый и найлучший господин полковник черниговский: об нем далеко слава идет. И в Москве все говорят про то, как он усердствует о благолепии церквей Божиих и как ко всему священному делу навычен и охочен.

— Я последний и найхудейший от многих, — сказал Борковский. — Трудимся в поте лица своего, по Божией воле, да в день судный заступление имамы от Пресвятыя Б огородицы.

— Был я, — говорил воевода: — у преосвященною Лазаря и у отца архимандрита Иоанникия и у отца игумена Зосимы. Какие это честные особы! Какие умные, сведущие философы! Истинно у нас в Московской земле таких не сыщешь, ' хоть всю землю исходи. И они в един глас про вельможиость твою доброе слово говорят, да величают честность твою.

— Держимось на свете молитвами оных богоугодных мужей! — сказал Борковский.

’ Вошел полковой писарь с бумагами.

— Уже напысано? — 'Го добро, бо к спиху надобно! Всим сотныкам?

— Всим, — отвечал писарь.

Полковник закричал, чтоб ему подали «каламарь» и подписал один за другим шестнадцать приказов сотникам Черниговского полка. Пи-сарь, забравши бумаги, ушел. Вслед затем служитель доложил, что у крыльца дожидается сотник черниговской сотни. Борковский приказал позвать его. ' '

В 0Шел молодой, лет тридцати, мужчина, статный, бело л ицый, черноусый, с высоким открытым лбом, с б° льшими глаза ми. Э тобыл тогдашний сотник черниговской полков° йсотни Булавка. Поклонившись полковнику он обвел большими глазами вокруг себя и на мгновение остан° вилих на госте, как будто желая спросить полковника: можно ли при нем говорить о том, зачем пришёл; потом, успокоившись от раздумья, начал полковнику говорить:

— Вашои вельможносты прийшов спытать: будеть по – . Ход, як зараз прийшов лыст от твоеи вельможносты; чи можно мени оставить в городи и не брать в поход швагра мого козака Молявку-Многопиняжного, бо вин заручився и ёму треба весильля грать?

— Того нияк не можно! — сказал строго полковник: — колы твого швагра зоставыть за:-для весильля, то други козаки почнуть соби просыты, абы их зоставылы. Кто за-для весильля, кто за-для похорон, а кто выгада соби инше що-небудь... Не позволю: не прохай! Нехай твий швагер пи-дожде; вернеться с походу — тоди и весильля справит. Де твий швагер заручився?

— У козака Пилыпа Куса, — сказал сотник: — одыны-ця дочка у батька. Колы жодною мирою не можно зоста-вить мого швагра, так чи не можно тепер у Петривку повин;чать ёго, а весильля справлять тоди вже як Бог дасть с походу вернуться.

— То вже не наше козацьке дило, а церковне, — сказал полковник. — Нехай просыть владычнёго розришеня у преосвященного Лазаря, а я, полковнык, от себе протывно-сты не маю. Нехай соби винчаються, колы владыка дозво-лыть. Тильки мы в поход выступаем в недилю, а писля. завтра субота. Швагер твий мусыть буты в походи.

— Как? Разве это у вас можно?, заметил воевода.

Вы, кажись, православного закона! Как же это? В Петров пост свадьбу праздновать?

Полковник отвечал:

— Власне забороняеться в постны дни свадебное пиршество — весильна гулянка, по-нашому, — а шоб совершить обряд церковный — на те потрибно тильки розришеня архиерея; аще архиерей знаеть, що праздныка весильного и гулянки в пист не буде, то и розришыть. У нас, господын воевода, такий есть обычай от дидив и пра-цидив, шо муж с жоною сожительствуют и уважаються перед всим свитом в брачному союзи, або як у нас говориться в малженсьтви тильки с того часу, як справыться весильля у молодои и у молодого, по-нашому звычаю, як воно ве- деться в народ Инашом, а до тые ипоры молода ходыть як дивыця и головою свитыть, и нихто ии за мужатую невисту не уважае, аж поки на висильли не покрыють. Тым-т 0у нас архиерей можеть розришиты винчаня у пист, абы т иль- кизнав, що до кинця посту не будуть справоваты весильля.

В продолжении этой объяснительной речи сотник Бу лавка стоял, потупивши голову, но изредка с любопытством бросал взгляды на воеводу, а тот жадно слушал полковника.

— Странные для нас, русских московских людей, дела рассказываешь ты, господин полковник, — сказал воевода. — Такого ничего не делается у нас в Московской земле. Однако, и то справедливо говорят добрые люди: что город, то норов, что край, то свой обычай. Греха тут, я думаю, нет. У вас исстари так повелось, а у нас не так, а вера у нас все-таки одна остается, хоть, видишь, вон что у вас архиереи разрешают, а у нас никто к архиерею об этом и просить не посмеет пойти. У вас, — прибавил он, обращаясь не к хозяину, а к сотнику: — и при венчаньи может быть такое твориться, чего у нас нет?