И тогда же, в уборной, перевязывая руку носовым платком и рассматривая царапину на веке в зеркале над раковиной, Гордон задался вопросом: а надо ли говорить Линде правду об этих порезах? Он отлично представлял себе ее реакцию, если он сообщит, что на него напала с оскорбленьями парочка подростков: «Ты хочешь сказать, что просто стоял и позволял им угрожать тебе? Этим двум соплякам? И ты не дал им сдачи? Ты позволил им говорить тебе всякие гадости и не ответил им как полагается?» Да, онабы на его месте именно так и сделала. Никто – даже берлингтон с заточенной карточкой «Дней» – не смог бы безнаказанно обидеть Линду Триветт, как это на своей шкуре узнал не один невежливый лавочник и не один болтливый зритель в кинотеатре. Можно не сомневаться, Линда встала бы на свою защиту, гордо вскинув голову, и задала бы берлингтонам такую словесную трепку, что тем мало не показалось бы. А может быть, она отпугнула бы их без слов, одним своим взглядом обратив в бегство. Эта яростная неукротимость и есть то качество Линды, которое Гордон больше всего в ней любит, которому больше всего завидует и которого больше всего боится.

Кроме того (решил он тогда в уборной), имеется еще одна причина солгать Линде. Сознаться в своей трусости в «Зеркалах» – это одно. Такой позор он еще, пожалуй, снес бы. Но случись ему даже в шутку упомянуть в разговоре с Линдой о встрече в отделе «Удовольствий» – и его жизнь будет погублена. Пусть даже в той залитой красным светом кабинке ничего в действительности и не произошло – но все-таки уже слишком готово было произойти, и Линда уловила бы нотку вины в его голосе. Она учуяла бы ее – как львица чует страх жертвы.

Так что, хорошенько все взвесив, Гордон решил: лучший выход – позабыть оба злополучных эпизода, для чего следует действовать так, словно их никогда и не было, а легче всего добиться этого,заключил он, – сочинить какую-нибудь ложь. Утаив свое трусливое поведение в «Зеркалах», он одновременно утаит рискованную встречу в «Удовольствиях»; таким образом, малая утайка как бы узаконит большую. Если ему удастся придумать убедительную историю-ширму, то оба события останутся секретом, который он унесет с собой в могилу.

Гордон поднапрягся и сочинил следующую историю для прикрытия. Он зашел в «Зеркала», чтобы присмотреть что-нибудь для каминной полки в холле. (Да, это он хорошо придумал. Это доказывает, что ему все-таки естьдело до их совместного жилого пространства.) А потом случилась маленькая неприятность. Он оступился на стыке между двумя коврами и вытянул руку вперед, чтобы не упасть. Но рука угодила на бритвенное зеркальце, а оно треснуло. Так он порезал ладонь. (Тут будет нелишне засмеяться. Линде понравится, если он посмеется над собственной неловкостью. Самоуничижение всегда импонировало ей.) И, странное дело, одновременно крошечный осколок разбившегося зеркала отлетел вверх и попал ему в глаз. Очки защитили бы его, но – поверишь ли? – они как раз соскочили с носа, когда он оступился. К счастью, осколок только оцарапал веко. Угоди он на несколько миллиметров выше – и Гордон стал бы похожим на Септимуса Дня. Ха-ха-ха-ха-ха!

Может, и не очень правдоподобно, но это объяснение – лучшее, что он успел сочинить за столь короткое время, и единственное, какое он мог придумать сразу для двух царапин. Направляясь к месту встречи, он повторял в уме заготовленную историю, пока наконец и сам почти не поверил в нее.

И вот, не без тревоги позволив Линде развязать носовой платок, использованный в качестве повязки, он потчует ее своей выдумкой, хитро уснащенной смехом, и лишь в одном месте прерывается, невольно зашипев от боли, когда пальцы Линды чересчур сильно надавливают на края пореза.

Она выпускает его руку, как раз когда он доходит до конца рассказа:

– …Угоди он на несколько миллиметров выше – и я стал бы похожим на Септимуса Дня. Ха-ха-ха-ха-ха!

Потом Гордон на мгновение замирает и трепещет, потому что Линда ничего не отвечает. Гордон ничуть не удивился бы, прояви его жена волшебное умение отличать порез бритвенным зеркальцем от любого другого пореза. Потом она говорит:

– Ну, жив останешься, – и начинает снова заматывать самодельный бинт. – Нужно, наверно, раздобыть лейкопластырь и антибактериальную мазь в отделе «Лекарств».

– Можно подождать до дома.

Она осматривает его веко.

– Да, и нужно показать твое веко доктору – на всякий случай.

– Ладно. – С трудом поверив в то, что Линда проглотила его выдумку (ведь обычно она – настоящий детектор лжи), Гордон отваживается на новое замечание, которое должно вызвать ответную реакцию. – Мне страшно не повезло.

– Да, с разбитыми зеркалами всегда так бывает, – рассеянно соглашается Линда. – Ну что, может, пойдем пообедаем где-нибудь? Если верить карте, тут на кольце есть сразу три заведения.

Никакого перекрестного допроса с пристрастием? Даже брови не приподняла недоверчиво? Неужели обман прошел так легко?

Нет, что-то тут не так, в этом отсутствии подозрительности чувствуется что-то странное, совсем не свойственное Линде. И, шагая рядом с женой в сторону кольца на Красном этаже, Гордон замечает, что лучистое свечение ее лица, которое он сперва принял за отраженный свет из «Осветительных приборов», не покинуло Линду, хотя они давно удалились от того отдела. Значит, это мерцание исходит от нее самой. И движения у нее не такие резкие, как всегда. Она уже не шагает быстрыми, решительными шагами, – нет, она ступает медлительно и грациозно. Да и голос, кажется, утратил привычную колкость.