Первый берлингтон хмыкает, оценивающе разглядывая Гордона, и говорит:

– Вот, значит, какой сброд сюда начали пускать? И вот с этими ничтожествами нам теперь приходится делить наш магазин, да? – Он фыркает. – Жалкий тип.

– Да, жалкий, – соглашается с ним его приятель.

– Пожалуйста, – мямлит Гордон, отважившись снова заговорить и на сей раз наконец добившись отдаленного сходства с собственным голосом. – Отпустите меня. Обещаю – никому о вас не доложу, просто тихонько уйду. Пожалуйста.

– Немного гнусавит, – замечает высокий берлигнтон, обращаясь к коротышке. – Как ты думаешь, Алджи? Где-нибудь в сфере обслуживания работает, да? Управленец среднего звена, а?

Алджи – явно выбранный в друзья и сообщники за то, что никогда не имеет собственного мнения, – только хмыкает и кивает.

– Пожалуйста, – повторяет Гордон. – Я же обычный покупатель, как и вы.

– А-а, теперь понял. Банковское или страховое дело. Возможно, бухгалтерия, но я склоняюсь к банку или страхованию. Эти угодливые нотки в голосе, этот жуткий отработанный скулеж.

– Я – менеджер по займам в отделении крупного национального банка, – заявляет Гордон, и в голосе его не слышно ни вызывающих, ни оправдывающихся интонаций, потому что он говорит правду.

– Значит, поднакопил тяжким трудом заработанных пенни, чтобы сделаться владельцем счета в «Днях», да? Наверняка еще и женушка впряглась в работу, потому что, как-никак, а статус свой хочется повысить, да? Хочется вскарабкаться повыше по лестнице.

– Это все Линда, – шепчет Гордон.

– Но разве ты не видишь, четвероглазое ничтожество? – Берлингтон берет Гордона за горло и запрокидывает его голову к зеркалу. Раздается неожиданно звонкий стук черепа о стекло. Потом он просовывает окровавленный «иридий» под левую линзу очков и вонзает уголок карточки Гордону в веко, выдавив капельку крови. – Никакой лестницы не существует.Это обычная ложь, выдуманная для того, чтобы придать вашим жалким жизням смысл, вселить в вас надежду, заставить вас трудиться в поте лица, лишь бы заполучить драгоценные «алюминий» с «серебром», – но это же ничего не меняет. Это ничего не меняет.Раз вы родились скучными трутнями в своем низшем-среднем классе, значит, навсегда ими и останетесь.

– Послушай, Руперт!

– Подожди, Алджи, – отмахивается берлингтон-дылда, неотрывно глядя Гордону в лицо. – Я занят.

– Гм… Руперт, думаю, тебе пора его отпустить.

Руперт раздраженно вздыхает:

– В чем дело – а, Алджи? Что может быть важнее, чем демонстрация классовой системы в действии?

Он заглядывает в зеркало поверх головы Гордона, и его зауженная челюсть отвисает.

Из зеркала на него взирает охранник. Он держит Алджи за ворот пиджака. Другая рука лежит на рукоятке поясного пистолета.

Руперт мгновенно выпускает Гордона и быстро отступает назад, а заточенная карточка уже скрылась из виду. Гордон шатается и хрипит, ощупывая рукой нежную кожу на горле.

– Доброе утро, – здоровается Руперт с охранником, в считанные секунды превратившись из надменного сноба в нашкодившего школьника.

– Уже день, – поправляет его охранник.

– Простите. Добрый день. Мы тут с другом, вот… Просто пытались помочь этому малому разобраться, где что. Похоже, он заблудился. Свернул не туда.

– Вот как? Очень любезно с вашей стороны.

– Вот и мы так подумали.

Гордон силится что-то произнести, но его трахея травмирована, и разобрать вылетающий из его горла хриплый, влажный клекот совершенно невозможно. К счастью, охранник разглядел все, что нужно.

– Пожалуй, будет лучше, если теперь вы оставите нас, сэр, – обращается он к Гордону, сама вежливость. – Нам с мальчиками нужно обсудить кое-какие личные дела. Я должен им продемонстрировать, как на самом делеработает классовая система.

Гордона не приходится долго упрашивать.

Унося ноги, он слышит, как берлингтон Руперт говорит:

– Послушайте, ну разве мы не можем во всем разобраться, как разумные лю-ууу-ООО-ААА-РРРР!

Затем слышатся только удары кулаков по человеческой плоти и жуткие крики.