— Да чего я подлаю… захромалъ!

Говорилъ скучно и глядлъ въ сторону, въ заросли, въ которыхъ гнздами краснла калина.

— Нтъ, я тебя никакъ не могу отпустить… — растерянно повторилъ урядникъ. — Какъ же это такъ я тебя отпущу?!

Урядникъ даже развелъ руками. Теперь ужъ и стражника не будетъ!

— Приказываю теб строго хать! — и повернулъ лошадь.

— Да, вдь, Кащеевскiй я… а вы-то вонъ астраханской! а тутъ знамое все…

— Чего такое — знамое?! — остановился урядникъ. — Что ты, пьянъ… мелешь? Чего знамое?

— Вс меня тутъ знаютъ… вс товарищи на войн, сынъ… а я кресты развожу. Ну, пишите рапортъ. Ваше дло.

— Во первыхъ, не ты развозишь, а я! — сказалъ растерявшiйся урядникъ. — Ты для порядку на торжеств… чтобы всмъ внушать событiе…

— Пишите на меня рапортъ… — повторялъ стражникъ и все такъ же скучно глядлъ на чахлый осинникъ въ болотин. И по голосу его понялъ урядникъ, что не подетъ.

— Послушай, Ложкинъ! Я тебя прошу… во имя… долга! създи, а тамъ самъ можешь подавать. Не разстраивай канпанiи… исполни обязанность. Что же это такое будетъ!

— Отпустите, Матвй Данилычъ…

— Вотъ черти вы какiе… на-родъ! Спрашиваю тебя въ послднiй разъ — подешь??

— Н.

И поворотилъ чалаго.

Урядникъ кричалъ, но чалый, похрамывая, трусилъ и трусилъ въ горку, къ церкви. Сутулясь, сидлъ стражникъ, потряхиваясь въ сдл.

— Ложкинъ! — крикнулъ съ отчаянiемъ урядникъ, котораго вдругъ потянуло туда. Куда халъ Ложкинъ, — домой, къ пирогамъ, къ семь. — Толкомъ-то скажаи… дубина!

Ложкинъ не остановился. Урядникъ взглянулъ на часы — второй. Постоялъ на дорог, поглядлъ къ церкви. Плескали на горк блыми крыльями гуси. Ласково синли купола съ золотыми крестами. Круто заворотилъ гндого, щелкнулъ нагайкой подъ брюхо, — даже подпрыгнулъ гндой, рванулъ, злобно оскаливъ зубы, — и помчалъ полями въ Кащеево.

1915 г.