— Убитые которые… мн убитыхъ нужно.

— Убитыхъ-то… Слуховъ кой о комъ нту, а настоящiй убитый, по бумагамъ одинъ…

— Стёжкинъ Иванъ?

— Стжкинъ, кузнеца сынъ. Ишь, теб все извстно. Палъ въ бою, дйствитеьно. Такъ храбро палъ въ бою… товарищъ его отписалъ. Бывало, озоровалъ… Скольки у меня съ имъ зубовъ бы-ло, царство небесное!

— Чалаго мн ковалъ… чисто ковалъ, — отзывался стражникъ. — Кузницу-то прикрыли?

— Веселовскому мужику одному передалъ, старикъ-то. Ногами заслаблъ… Ванюшку по осени сдалъ, стало-ть… а объ масленой глазъ себ прожегъ выскрой, домовуетъ теперь. Глаза омманываютъ, отъ огню…

— Ослпъ?! Видть ничего не можетъ?! — спросилъ тревожно урядникъ.

— Видать-то маленько видитъ… а чего?

— Такъ, энтересуюсь. Чтобы вс присутствовали. И Стёжкины чтобы.

— Тутъ они, въ цервк нонче. Баба теперь молится все.

Зазвонили къ концу. Урядникъ одернулъ китель, поправилъ усы и распорядился:

— Собрать домохозяевъ всхъ! Десятскому обiжать немедленно! Народу не расходиться!

Внизу было ярко, въ неб — ясно. Подъ высоко ходившими на кругахъ чистыми голубями сквозили на синемъ неб, въ молотой искр, крестики синихъ главокъ. Далъ пояснла и озолотилась: вжелть посвтлли березы большой дороги. Сочно краснли кистями густыя рябины на погост. Тонкiе клены псаломщикова сада тронуло утренникомъ, и стали они багровыми, а осинки на обрыв, за церковью, только-только начинали краснть съ верхушекъ.

Темной толпой выходилъ изъ церкви народъ. Не было веселыхъ платковъ, красныхъ, желтыхъ и голубыхъ, на которыхъ смется солнце. Староста, помахивая просвирками, кричалъ, чтобы не расходиться, — будетъ чего объяснять урядникъ. Начали собираться въ кучи. Крутились мальчишки, пошвыривая рябиной. Принесли столикъ и накрыли синей, глазастой, скатертью.

— Въ чемъ дло? — справился батюшка, благословляя урядника, покивалъ и прислъ къ столику, на скамейку.

Урядникъ ходилъ взадъ и впередъ, то и дло заглядывая въ бумажку. Увидалъ глазвшую на него двочку, въ платочк хохликомъ, погладилъ по голов и торопливо сказалъ:

— Ступай къ мамк, задавятъ.

Подходили съ села. Подковылялъ на костыл солдатъ Громовъ. Урядникъ оглянулъ гулкую луговину. Натянулъ и правую перчатку и прочиталъ по бумажк:

— Стёжкины, Родивонъ Степановъ и Матрена Васильевна! Подойди сюда!

Нетвердо выступилъ изъ толпы приземистый, плотный мужикъ, съ черной бородой и въ черной поддевк, высматривая исподлобья.

— Я Стёжкинъ, — сказалъ онъ хмуро, и тутъ увидалъ урядникъ, что одинъ глазъ у него защуренъ, а другой смотритъ строго и неподвижно.

— Сынъ у тебя убитъ?

— Убитъ.

Рядомъ съ мужикомъ стала темнолицая, въ черномъ платк, баба. Сложила у груди руки, кулакъ къ кулаку, и поклонилась уряднику.

— Дло касающее вашего сына… — сказалъ урядникъ, оглянулъ луговинку и привычно крикнулъ: — Ложкинъ держи порядокъ! Ложкинъ!!

Стражникъ лниво поднялся изъ лопуховъ и сталъ въ сторонк.

— Осади въ интервалъ на три шага!

Стражникъ хмуро пошелъ порядку, выровнилъ напиравшихъ и отошелъ къ лошадямъ. Сталъ оправлять сдла.

— Староста и десятскiй… и вс должностныя лица сельскаго управленiя… подойди сюда!

И совсмъ прежнiй, молодецкiй, былъ его голосъ, когда онъ привычно командовалъ:

— Ложкинъ!

Стражникъ вышелъ изъ-за бузины, куда отвелъ лошадей, и остановился за старостой. Отставилъ ногу, и стало его совсмъ невидно.

— Надть присвоенные знаки!

Власти надли знаки.

— Обнажить головы и слушать, что будетъ сейчасъ… сказано!

И снялъ фуражку. Это пришло ему вдругъ — сказать, что надо обнажить головы. Когда прикидывалъ планъ, какъ все надо устроить, чтобы вышло торжественнй, и когда, по дорог въ Калиново, собиралъ слова, какiя надо непремнно сказать, не было и мысли о шапкахъ. А теперь, снявъ фуражку, почувствовалъ, что забылъ т слова, какiя составилъ.

Тревожно глядли на него сумрачные мужикъ и баба, а онъ, не глядя и приказывая, все время видлъ передъ собой эти черные глаза, изъ которыхъ одинъ не глядлъ. Съ выправкой былого солдата онъ двигалъ рукой по воздуху, напрягалъ голосъ но не было радостной легкости, съ какой недавно шагалъ по лужайк. И подрагивала рука, раскатавшая портфель-трубку.

— Стёжкины… домохозяева и прочiй народъ! Слушайте… меня, что я скажу…

Это было совсмъ не то, совсмъ не торжественно. Было гораздо лучше, чт`o ему приходило въ голову на дорог, гораздо явственнй.

Онъ передохнулъ, поправилъ жавшiй ему воротъ и оглядлъ толпу. Закусивъ зеленое яблоко, глядла на него на рукахъ испуганной молодой бабы давешняя двочка, въ платочк хохликомъ. Смотрлъ, хитро прищурясь, желтолицый и залысвшiй Громовъ на костыляхъ. Грудью подавшись на высокую кривую оршину, высматривалъ, прислушивась, сухенькiй старичокъ Кошелкинъ, у котораго — зналъ урядникъ — воюютъ семь человкъ: сыновья и внуки.

Урядникъ посмотрлъ къ колокольн, надъ которой уже не было голубей, и перевелъ глаза на бумажку. Но и тамъ не было ничего, о чемъ думалъ дорогой.