Шрифт:
…Не надо было по суду искать!
Да, не надо было искать по закладной съ Тавруева. Не надо было искать.
А сговориться бы съ хлюстомъ этимъ, ну, накинуть ему тысченки три-четыре въ очистку, - и - давай, наша!
Такъ было досадно, что не вышло, что проморгалъ. Швырнулъ папироску и изъ-подъ бровей поглядлъ къ ветламъ.
…Нанесло этихъ чертей!
А вдь совсмъ тепленькiй былъ Тавруевъ, вотъ бери вотъ… И процентовъ по закладной за два года не платилъ, и добавочныхъ дв тысячи получилъ въ тсную минуту, и еще тсне минута подходила… Вотъ бы и… Думалось взять съ торговъ, безъ копейки взять, а не вышло. Разв только тавруевскiе мужики пошли бы. А какiя у нихъ деньги! И банкъ-то имъ разсчиталъ такъ, что разв до первой накидки рублей въ тысячу и могли тянуться… А тутъ инженеровъ этихъ чортъ насунулъ!
– Массыю-то какую упустилъ! Прямо греби и греби…
Василiй Мартынычъ глядлъ въ залитые солнцемъ луга и поля, тянувшiеся къ чугунк - тамъ гд-то, за курящейся далью. А въ голов совсмъ слабо, но все еще прыгалъ напвъ - ухарь купе-ецъ - удалой молодецъ!
Пугачъ лниво переступалъ, съ хрустомъ прихватывая трубчатые побги, и уже путался ногой въ опустившейся до-земли вожж.
…А швыряли-то какъ! А?! Тыща! пятьсотъ! Чисто плевки имъ…
И потягаться-то съ инженерами онъ не могъ - вотъ что было досадно. А не могъ потому, что вся каменная работа на трехъ дистанцiяхъ шла въ его руки черезъ тхъ же инженеровъ. Со смысломъ тогда и намекнулъ тотъ, жигулястый:
– А ну, ну… взвсимся, го-спо-динъ Бынинъ… Кто-о потянетъ!..
И сказалъ это насмхъ, потому что былъ онъ совсмъ тощiй, какъ глиста. А Василiй Мартынычъ былъ тучный, какъ хорошiй боровъ, со всмъ двойнымъ: съ двойнымъ подбородкомъ и затылкомъ и двойнымъ животомъ.
И все-таки не потянулъ, оступился. А самое худшее было, что всю надбавку инженеры выберутъ съ него же.
Тутъ же, посл торговъ, и закинулъ важный тотъ, съ палочкой:
– Та-акъ… Вкатилъ ты насъ на красненькую… Бынинъ!..
Василiй Мартынычъ рванулъ Пугача, шмякнулъ сверкнувшими бляхами въ лоснящiеся бока, и закрутилась позади, и потянула на зеленя взбитая копытами, не прохваченная донизу дождемъ, пыль, и забились солнечные брызги въ лакированныхъ спицахъ шарабанчика. А вожжи били и били въ темнющiе бока; и вялъ по втерку застрявшiй въ удилахъ пучокъ прихваченной травки. Завертываясь, наплывали черныя гряды клубничника съ живой земляникой платковъ, съ завивающейся вокругъ двичьей псней.
Смотрли на бшеный гонъ цвтные ряды изъ-подъ руки, и летлъ вдогонку бойкiй окрикъ:
– Пу-у-зо потеря-алъ!..
– Дать вамъ пузо!..
Билъ съ вывертомъ ребрами бляхъ вытянувшагося въ струну, набирающаго бросками Пугача, и сдуло втромъ закипвшую горечь. И повторяли остатки ночного хмля прыгающiй напвъ.
…Плевать! На тюрьм отыграюсь… на ломк возьму!
– Э-эй, наддай!..
Крикнулъ и выругался въ лихомъ гон.
Холодкомъ пахн'yло съ широкихъ прудовъ, изъ-подъ уснувшихъ на солнц ветелъ. Загремло по гнилой плотин глухой дробью - то-по-то… то-по-то…
…Ффу… - передохнулъ Василiй Мартынычъ и рванкомъ осадилъ Пугача на заднiя ноги.
Постукивало въ виски, прiятно кружилась голова, и щекоталъ ноздри подсмоленый прудовой воздухъ.
…У-у-харь ку-пе-ецъ… у-ухарь…
– Эй, выше подберись… ты!
Вытиралъ шею цвтнымъ футляромъ и смотрлъ, посмиваясь. Но не на пруды, уже тронутые по берегамъ желтоватой крупкой, а въ рзнувшее по глазамъ сочное пятно.
– А-а, безстыжая! Ножищи-то выстаила… Экъ, подпорки-то!
Задороно выкрикивалъ и смялся, тяжело отдуваясь отъ накатившаго удушья.
У края плотины, на берегу, голоногая рослая двка-пололка - по блой узорчатой рубах и красному платку призналъ Василiй Мартынычъ - полоскала кумачевую рубаху; трепала ее въ вод, покачивая боками.
Онъ смотрлъ на два живыхъ пятна въ солнц, на голыя ноги, и поигрывало въ немъ хмльнымъ задоромъ вчерашней ночи.
– Ухи-то развсь… ты!
– А?..
Она лниво выпрямилась, вытягивая изъ воды красный сочащiйся жгутъ, и смотрла, разведя руки и ничего не видя отъ солнца.
– Эка, бочища-то у тебя… слоны! Рожала ужъ, чай?!
И заколыхалася на шарабанчик.
– Ну те-олка!
Оглянулся - нтъ никого, и крикнулъ напристойное. И то, что не было никого, только одна пестро одтая и голоногая двка, и сказанная имъ непристойность еще больше распалили его.
…Архитектора бы сюда… смотри, на!..
Онъ вспомнилъ вертлявую Фирку, какъ она выплясывала на ковр, и какъ онъ отмахнулся вчера отъ искушенiя.
– Эй, платокъ куплю!
– Ну тя, охальникъ!
Она шлепнула по вод и принялась полоскать. А Василiй Мартынычъ хотлъ, было, слзть, сказать словцо-другое, - бывало дло!
– но опять отмахнулся - не время.