Шрифт:
– Много ты видалъ!
– строго сказалъ Трофимъ.
– Спать время.
Пошли къ дому, и когда стали подходить къ крыльцу, услыхали тонкiй причитающiй вой. Путался онъ съ пощелкиваньемъ соловья изъ сада.
– А, какъ воетъ нехорошо… - покрутилъ головой Трофимъ.
– Что ужъ…
Приказчикъ спрашивалъ изъ сада:
– Чего у васъ тутъ не вышло?
Вспомнилъ, должно быть, про стряпуху и остался въ саду. Вошли въ домъ, и вой кончился. Скоро на крыльцо вышелъ съ фонаремъ Михайла и пошелъ къ сараямъ. Окликнулъ Пистона:
– А что, милашъ, ящика-то общалъ?
Пистонъ далъ ящикъ. Михайла поставилъ фонарь на траву и принялся вытесывать топоромъ дощечки. Стесывалъ добла и пригонялъ, чуть видя.
Ночь начинала свтлть - изъ-за сада подымался пополнвшiй мсяцъ. Изъ бокового окна падала на кусты полоса свта. На стеклахъ закрытаго окна, къ саду, двигалась большая черная голова, встряхивалась и падала. Опять подымалась, тряслась, точно жалобилась надъ чмъ, и опять падала.
Раннимъ утромъ прiхали за кирпичомъ подводы.
День ото дня солдатъ становился безпокойне, а въ это утро поднялся совсмъ въ разстройств. Поглядлъ на ноги, - вс избиты о камни, порзаны стекломъ, - неспособно было работать въ опоркахъ. А тутъ еще началось томительное дрожанье внутри, горло подъ сердцемъ и наваливалась тоска. Онъ уже перезанималъ у всхъ въ артели, и теперь ему никто не врилъ, и чайникъ въ Тавруевк тоже не опускалъ въ долгъ.
Еще грачи не шумли, поднялъ Трофимъ артель: хотлъ добирать хоть временемъ. Солдатъ изругалъ Трофима, оттрепалъ Гаврюшку - зачмъ перехватилъ рукомойникъ, а за чаемъ сцпился съ приказчикомъ и потребовалъ расчетъ.
– Субботы погодишь, не убжитъ отъ тебя казенка.
Добирали конецъ первой стны, по низу сада. Добирали съ упорствомъ, выгрызая мотыгами рдкiе кирпичи. Солдатъ не вступалъ въ работу, лежалъ подъ кустомъ и курилъ.
– Вашими-то шеями сваи забивать! Гд туго, туда Калуга.
Ему отвчалъ упрямый и ровный, сыплющiй стукъ мотыгъ.
– Черти двужильные! Когда васъ выучутъ-то, дураковъ?..
Подводчики принялись разбирать кладки и грузить, а приказчикъ вышвыривалъ и отмчалъ засунутыя половинки.
– Ишъ, напхалъ!
– крикнулъ онъ покуривавшему солдату.
– Чья работа-то?
Содатъ поднялся.
– Чья работа?! Ребята! Не давай кирпичу! мрка у него фальшивая!
– Чего, солдатъ, гомозишься… - сказалъ Трофимъ.
– Мрили, не ребенки.
– Пусть казенной смритъ!
– Въ казенку сбгаешь за казенной!
– подмигнулъ приказчикъ.
Смялись въ артели. Знали, что врная мрка. Мрилъ ее и самъ дошлый Трофимъ, и Мокей, и Цыганъ, накладывая пяди.
– Грхъ съ тобой одинъ… - тряхнулъ головой Трофимъ.
– Чего народъ мутишь?
– Мн-то ничего, а теб-то чего! Чью руку держишь, безсонный чортъ? Галки не гадили - на работу волокешь!
– Накладай, чего стали!
– Эхъ, вы-ы… слякоть! Стукальщики!..
Солдатъ плюнулъ и пошелъ въ Тавруевку, - не встртится ли Прошка, живой человкъ.
Обдали. Ходилъ довольный гулъ голосовъ - приказчикъ пошелъ-таки въ городъ къ хозяину: самъ увидалъ, что настоящая работа. И хоть обдъ былъ совсмъ плохъ, и каша пригорла, - стряпалъ Гаврюшка, потому что стряпуха ушла съ мужемъ въ Мдниково хоронить ребенка, - только посмялись надъ Гаврюшкой и вылили ему на голову остатки щей.
Передъ вечеромъ воротился Михайла. Ребенка принесли обратно.
Мдниковскiй сявщенникъ отлучился въ уздъ къ родн и общалъ воротиться черезъ денекъ; а дьячокъ потребовалъ полицейскаго свидтельства о смерти.
Стряпуха плакалась:
– Чего говоритъ-то непуть… Можетъ, удушили вы его…
Къ ночи навалилась на дворъ тоска. Воротился изъ города приказчикъ и объявилъ, что хозяинъ ухалъ на работы по линiи и будетъ на другой день, къ вечеру. А ужъ въ город что длается! Полнымъ-то-полна площадь и совсмъ посбивали цну.
– Ломай завтра поверху, гд покрпчей. А тамъ, что ршитъ…
Вернулся съ дачнаго обходу Пистонъ, навесел, принесъ на ужинъ рубца. Сидлъ на ящик и почмокивалъ.
Поужинали пригорлой кашей и пошли спать. Во двор остались Пистонъ да солдатъ, да стряпуха на порожк сарая. Ребенка поставили въ холодокъ, и она сторожила его на порожк, чуть видная въ черной дыр сарая. Сидла, какъ каменная, и смотрла на блый ящичекъ.
Такой долгiй день былъ сегодня. Ходили по чужимъ дорогамъ, отыскивая Мдниково. И долгiя-долгiя были эти жаркiя дороги, пустыя, тяжелыя дороги. Гуськомъ все ходили - Михайла впереди, она сзади. Такъ передъ глазами все ноги, ноги въ пыли. Желтыя мухи съ гуломъ кружились неотступно, присаживались на ящичекъ…