Его просчет был оплачен ценой крови.

Сколько стоит людская кровь – запекшаяся на белых камнях; впитавшаяся в сухой песок и жесткую рыжую пыль; забрызгавшая голубой шелк праздничного девичьего платья; окрасившая прозрачную воду фонтанов; обагрившая чужой меч; растекшаяся под проломленными доспехами; обратившаяся в ржавчину на сломанном клинке, – кто оценит?

О секахах, коварных крылатых тварях, внешне немного похожих на людей, но отличающихся невероятной жестокостью и пожирающих все живое, что они могли высмотреть из-под облаков, в Маранье знали только понаслышке. Редкие путешественники, побывавшие на далеких Валапаганских островах, рассказывали о плотоядных монстрах, которых панически боялись туземные жители, расписывая в красках пережитые ими лично ночные кошмары. К этим байкам так и относились – как к обязательной, захватывающей дух истории, не имеющей никакого отношения к истинному положению вещей. От путешественников обыватели ждут не подробного доклада, не сказки. Иначе кто их будет слушать и подливать вина за свой счет? Кого интересует, что на самом деле происходит на краю света, если на самом деле там не происходит ничего интересного?

Редкие книги в дворцовой библиотеке тоже крайне скупо рассказывали о крылатых монстрах. А три гро-вантара, отправленные в Маранью, как Айелло Тесседер – в Тогутил, во искупление каких-то своих провинностей, никогда с ними не встречались. Им вполне хватало охоты на степных оборотней – синкеллов, принимающих в полнолуние облик двуногого звероящера, упырей, которые поселялись всюду, где жили люди, и прочей нечисти помельче.

Но и путешественники, и воины Пантократора. и летописцы в один голос утверждали, что секахов – тупых и злобных чудовищ – совершенно невозможно приручить. Ими может управлять разве что Абарбанель – но на что они ему сдались?

Рыцари Эрдабайхе стояли сейчас на стенах вместе с остальными защитниками – храбрые, отважные и умелые воины, они были незаменимы в рукопашном бою. Измученные защитники Мараньи ждали первой атаки.

Никто не атакует мощные, прекрасно защищенные башни. Приставные лестницы обычно поднимают у стен в самых доступных местах, и там же обычно ждут нападающих котлы с кипящей смолой, расплавленным оловом, а также камни, бревна и ливень дротиков.

Башни, защищенные толстыми стенами и узкими бойницами, берут приступом в самую последнюю очередь, когда враги уже ворвались в город. Донжон – эта крепость внутри крепости – стоит до последнего.

Никто не мог предвидеть, что именно к башням устремятся быстрые черные бесшумные, невидимые в ночном небе тени. Только когда первый, леденящий душу вопль прорезал гнетущую тишину, когда из-за дверей донжона послышались крики и звон оружия, а также рычание и отвратительный, на нестерпимо высокой ноте, нечеловеческий визг, оказалось, что битва уже в самом разгаре, а защитники Мараньи об этом не знают.

Секахи пролетали над стенами, сбрасывая вниз железные крючья с привязанными к ним канатами из конского волоса и растительных волокон. И как тогутильский гарнизон, так и воины Де Ламертона быстро обнаружили, что это волокно не так легко перерубить или отрезать. Они с яростью кромсали веревки, а их уже тянули снизу варвары и поднимали вверх приставные лестницы, на которых гроздьями висели воины в причудливых костяных доспехах и меховых плащах.

Их искаженные яростью лица были густо покрыты алой краской. Их головы закрывали черепа животных, а в руках они держали причудливое, но смертоносное оружие, которым владели ничуть не хуже, чем рыцари Охриды – своими мечами и секирами.

Факелы гасли с тихим шипением один за другим, когда над ними, свистя крыльями, пролетали кошмарные твари.

Лучники стреляли в темноту, наугад.

Воины, пытавшиеся оттолкнуть лестницы специально припасенными рогатинами, были атакованы секахами и вынуждены отбиваться от них. А нападающие, воспользовавшись короткой передышкой, карабкались вверх с ловкостью горных хищников, какими, собственно, и являлись на самом деле.

Юбер Де Ламертон в растерянности огляделся вокруг. Бой шел одновременно повсюду – на зубчатых стенах, во дворе крепости, на ступенях его дворца, в донжоне. Враги, как горошины из порванного мешка, сыпались откуда только возможно: спрыгивали с небес, поднятые в воздух выносливыми и мощными секахами; ломились в пролом, образовавшийся в стене после того, как воспользовавшийся паникой защитников отряд проломил решетку, закрывающую водосток. Они кололи, рубили, вращали, как жонглеры свои огненные колеса, длинные шесты с широкими косами с обеих сторон.

Вот какой-то варвар мягко, как торитой, приземлился на корточки, тут же выпрямился и почти лениво пронзил костяным трезубцем молодого лучника. Тот издал жалобный, почти птичий крик и свалился кулем под ноги правителю, закатив глаза под веки и скребя пальцами по ступеням.

Небольшой пятачок у самой стены удерживали трое гро-вантаров. Возле них в нелепых позах лежали тела поверженных врагов. Одни уже не шевелились, другие еще куда-то ползли, волоча искалеченные или отрубленные конечности, – пытаясь укрыться от беспощадных воителей либо, напротив, дотянуться до них в последнем броске.

За спиной Де Ламертона вырос воин с двулезвийным топором в руках, и один из гро-вантаров метнул в него нож с тяжелым лепестковым клинком. Комт вздрогнул, когда грузное тело внезапно свалилось ему на плечи, споткнулся, не удержал равновесия и покатился вниз по ступенькам. Это и спасло ему жизнь.

Секахи вынырнул из мрака, напомнив щуку, серебристой молнией вылетающую из темно-зеленой мглы на мелководье, хватающую рыбешек и снова уходящую во тьму. Его когтистые руки были вытянуты, пальцы растопырены, пасть оскалена, и на тонких бескровных губах пузырилась желтая пена. Он был отвратителен и ужасен, и комт невольно вскрикнул. Он заслонился от твари телом убитого варвара, как щитом, а чудовищу, вероятно, было все равно, кого рвать на части и пожирать, ибо оно схватило безжизненного воина и с легкостью подняло свою добычу в воздух. Его соплеменники тут же закружили вокруг счастливца, оглашая ночь требовательными гортанными криками.