На острове ведь было множество людей, которые годами не видели своих родных. А у нее, по крайней мере, будет возможность часто видеть отца, а теперь стало ясно, что и лучшая подруга не расстается с ней навсегда.

– Ну, в общем так. Никаких прощаний, – храбрясь, заявила Фотини. – Просто «увидимся через неделю».

Она не стала обнимать подругу, потому что даже Фотини опасалась такой близости, в особенности из-за не родившегося еще малыша. Никто, в том числе и Фотини, не мог полностью избавиться от страха того, что бацилла лепры может передаться даже при таком вот мимолетном человеческом контакте.

Когда Фотини ушла, Мария впервые за несколько дней осталась одна. Некоторое время она перечитывала письма матери, то и дело поглядывая в окно на Спиналонгу. Остров ждал ее. Скоро она получит ответ на все свои вопросы о том, какова она, колония прокаженных. Уже скоро, уже скоро… Размышления Марии были прерваны резким стуком в дверь. Мария никого не ждала, и уж в особенности того, кто постучал так энергично.

Это был Маноли.

– Мария, – произнес он, задыхаясь, как будто долго бежал. – Я просто хотел попрощаться. Мне ужасно жаль, что все кончилось именно так.

Он не протянул Марии руку, не обнял ее. Но она ничего такого и не ожидала. Вот на что действительно надеялась Мария, так это на искреннюю печаль. Однако поведение Маноли подтвердило то, что Мария уже отчасти подозревала, – «великая страсть» Маноли вскоре найдет себе новый предмет. У нее сжалось горло. Мария чувствовала себя так, словно подавилась битым стеклом и не могла ни говорить, ни плакать. Маноли избегал ее взгляда.

– Пока, Мария, – пробормотал он. – Прощай.

Через мгновение он уже исчез, и дверь снова закрылась.

Когда дом наполнился тишиной, Мария почувствовала себя опустошенной.

Вскоре вернулся Гиоргис. Он провел последний день свободы своей дочери в обычных хлопотах, занимаясь починкой сетей, приводя в порядок лодку и доставляя на остров и обратно доктора Лапакиса. На обратном пути Гиоргис сообщил доктору свои новости. Он сказал об этом таким обыденным тоном, что Лапакис сначала не уловил сути.

– Я завтра повезу свою дочь на Спиналонгу, – произнес Гиоргис. – Как пациентку.

Было настолько обычным делом, что Мария сопровождала отца, когда тот вез какие-то припасы на остров, что Лапакис сначала не отреагировал, тем более что последние слова почти заглушил ветер.

– Мы ездили к доктору Киритсису, – добавил Гиоргис. – Он вам напишет.

– Почему? – спросил Лапакис, теперь уже внимательнее.

– Потому что у моей дочери проказа.

Лапакис, хотя и пытался скрыть это, был потрясен.

– Твоя дочь… Мария? Боже мой! Я даже не понял… Так ты поэтому завтра везешь ее на Спиналонгу?

Гиоргис кивнул, сосредоточившись на том, чтобы подвести лодку к маленькому причалу Плаки. Лапакис вышел на пирс. Он так часто видел милую Марию, эта весть прямо сбила его с ног. Доктор почувствовал, что не должен молчать.

– На Спиналонге ей будет предоставлено наилучшее лечение, – сказал он. – Ты один из немногих, кто действительно знает, что это за место. Там не так плохо, как думают люди, но все равно мне ужасно жаль, что случилось такое.

– Спасибо, – кивнул Гиоргис, привязывая лодку. – Увидимся завтра утром, но я, возможно, чуток опоздаю. Я обещал Марии отвезти ее туда рано утром, но я постараюсь вернуться к вашему обычному времени.

Пожилой рыбак говорил неестественно спокойным тоном, как будто просто договаривался о самой обычной поездке. Лапакис подумал, что именно так люди себя ведут в первые дни после тяжелой утраты. Наверное, это и к лучшему.

Мария приготовила ужин, и около семи вечера они сели за стол напротив друг друга. Этот вечерний ритуал сегодня имел особое значение, дело было не в еде, потому что ни у одного из них не было ни малейшего аппетита. Просто это был их последний ужин. О чем они говорили? О самом обычном, например о том, что именно Мария уложила в коробки, и о более важном, например о том, когда Мария в следующий раз увидит отца на острове и как часто Савина будет приглашать Гиоргиса на ужин в дом Ангелопулосов. Любой, кто услышал бы их беседу, мог подумать, что Мария просто перебирается жить в другой дом. К девяти вечера оба уже выбились из сил и отправились спать.

В половине седьмого на следующее утро Гиоргис уже отнес все коробки Марии на причал и погрузил их в лодку. А потом вернулся в дом за дочерью. В его памяти все еще были живы воспоминания об отъезде Элени, как будто это было только вчера. Он помнил тот майский день, когда солнце освещало толпу друзей и школьников, а его жена махала им рукой, прощаясь. А этим утром в деревне царила мертвая тишина. Мария должна была просто исчезнуть.

Холодный ветер проносился по узким улочкам Плаки, и осенний воздух пронизывал Марию, парализуя ее тело и ум, что почти лишало ее ощущений, но никак не могло смягчить ее горе. Одолевая последние несколько метров до причала, Мария тяжело опиралась на своего отца, и походка ее казалась похожей на походку древней старухи, которой каждый шаг причиняет боль. Но ее боль не была физической. Тело Марии оставалось таким же сильным, как у любой молодой женщины, которая всю свою жизнь дышала чистым воздухом Крита, ее кожа была такой же свежей, а глаза, ярко-карие, были такими же, как у любой девушки на этом острове.