Ни слова сочувствия не было сказано в адрес Марии, и никто ни на секунду не задумался обо всей тяжести ее положения. Семейство Вандулакис сомкнуло ряды, и даже добрая Элефтерия теперь хранила молчание, боясь, что супруг может обратить свою ярость на нее, если она скажет хоть слово в защиту Петракисов. Пора было Гиоргису уходить отсюда, и он в полной тишине покинул дом своей дочери. По дороге обратно в Плаку Гиоргиса душили рыдания, он оплакивал последний удар по своей семье. Теперь она была окончательно разрушена.

Вернувшись домой, Гиоргис обнаружил, что Фотини уже помогает Марии. Девушки замолчали, когда Гиоргис вошел в дом, и, не задавая вопросов, сразу поняли, что встреча с семьей Вандулакис была нелегкой. Гиоргис выглядел куда более бледным и расстроенным, чем они ожидали.

– У них даже сострадания не нашлось?! – воскликнула Мария, спеша к отцу, чтобы обнять его.

– Постарайся не сердиться на них, Мария. В их положении они могут слишком много потерять.

– Да, но что они сказали?

– Им жаль, что свадьба не состоится.

В каком-то смысле это было действительно так. Просто Гиоргис выпустил немалую часть подробностей. Да и какой смысл говорить Марии о том, что Гиоргиса выгнали из дома Вандулакисов, что они соизволили оставить в семье Анну, но вот ее отец больше не числится среди их родственников? Даже Гиоргис отлично понимал смысл и значение достоинства и доброго имени, и если Александрос Вандулакис почувствовал, что имя Петракисов может быть замарано, какой у него оставался выбор?

Неопределенные слова Гиоргиса вполне соответствовали смятению, в котором пребывала Мария. В последние несколько дней она жила как во сне, как будто все эти события на самом деле происходили не с ней, а с кем-то другим. Отец уже описал ей, как отреагировал на новость Маноли, и Мария без труда прочла то, что скрывалось между строк: Маноли был огорчен, но вовсе не сошел с ума от горя.

Девушки продолжили приготовления к отъезду Марии, хотя делать было, по сути, нечего. Ведь всего несколько недель назад Мария готовила приданое, так что в углу комнаты уже стояли коробки, наполненные ее вещами. Мария тщательно следила за тем, чтобы не прихватить случайно что-нибудь такое, что могло пригодиться самому Гиоргису, но она догадывалась, что в доме, где жил Маноли, не хватало множества таких вещей, которые и делают дом настоящим домом, потому в коробки было заботливо уложено множество мелочей: чашки, деревянные ложки, кухонные весы, ножницы, утюг.

Теперь Марии нужно было решить, какие из вещей вынуть из коробок. Наверное, неправильно, если она возьмет с собой то, что дарили ей люди, потому что собиралась она теперь в колонию прокаженных, а не в супружеский дом в оливковой роще, да и какой будет прок на Спиналонге от этих дареных ночных сорочек и белья? Когда Мария выкладывала эти вещицы из коробок, их легкомысленная роскошь казалась принадлежавшей к какой-то другой жизни, как чужими казались и вышитые скатерти и наволочки, над которыми она так много трудилась. Мария положила на колени стопку старательно расшитых тканей, и слезы закапали на тонкий лен. Долгие месяцы волнений и ожидания закончились, жестокость окружающего мира обрушилась на Марию.

– Почему бы тебе не взять это? – сказала Фотини, обнимая подругу. – Почему бы тебе не иметь на Спиналонге красивые вещи?

– Наверное, ты права… Может, они сделают жизнь более терпимой. – Мария снова уложила наволочки и скатерти и закрыла коробку. – А как ты думаешь, что еще мне следует взять? – храбро спросила она, как будто собиралась отправиться в долгое и приятное путешествие.

– Твой отец ведь бывает там по нескольку раз в неделю и может привезти тебе все, что понадобится. Но почему бы тебе не прихватить что-то из твоих трав? Вряд ли все это растет на острове, а там они могут кому-нибудь пригодиться.

Подруги весь день снова и снова обдумывали, что еще может понадобиться Марии на Спиналонге. Это отвлекало их от неизбежной катастрофы отъезда. Фотини искусно поддерживала спокойный разговор, продолжавшийся до самой темноты. Ни одна из подруг весь день не выходила из дома, но наконец Фотини пора было уходить. Она нужна была в таверне; кроме того, Фотини чувствовала, что Марии и ее отцу следует побыть наедине этим вечером.

– Я не прощаюсь, – сказала она. – И не потому, что это больно, а потому, что приеду повидать тебя – и на следующей неделе, и после.

– Как это? – спросила Мария, с тревогой глядя на подругу. На долю мгновения она испугалась, что Фотини тоже подхватила лепру. Но такого не может быть.

– Я буду приезжать с твоим отцом, когда он отправится на остров с припасами, – решительно заявила Фотини.

– Но как же твой малыш?

– Малыш появится на свет не раньше декабря, да и в любом случае Стефанос прекрасно может позаботиться о нем, пока я езжу на остров.

– Мне радостно думать, что ты сможешь иногда приезжать, – сказала Мария, неожиданно чувствуя прилив бодрости.